Теперь каждый его поцелуй – посягательство. Каждое его движение – безжалостное присвоение. И он, пожалуй, теряет голову…
Его ладони становятся влажные, на лбу блестит испарина, он стискивает зубы и сдерживает себя, не желая сорваться.
– Тай…
Звук моего голоса действует на него, как спусковой крючок. Он ослабевает контроль.
На секунду.
Всего секунда, и я принадлежу ему всецело.
Он входит в меня. Сразу и полностью.
Я коротко вскрикиваю, и Тай вновь останавливается, опускает голову и тяжело дышит.
Его пальцы впиваются в ворс ковра – он дрожит и облизывает губы, его ресницы прикрыты, мышцы на руках и груди играют под лоснящейся от пота кожей. Он делает еще одно движение, вынуждая меня ахнуть.
– … как же, сука, приятно, – шипит тихо.
Меня пронзает его взгляд – он резко вскидывает ресницы. Янтарь в его глазах отливает кровью.
Еще одно движение, и Тай смотрит мне в лицо напряженно.
Он собирает в кулак мои волосы на затылке и начинает неспешно двигаться, давая мне привыкнуть.
– …вот так – да, – обхватывает пальцами мой подбородок и целует: глубоко, жарко, безжалостно.
Его движения задают ритм. Наше дыхание вторит этим толчкам.
«Я исполнителен», – в отношении него это верно на все сто процентов. А может и больше. Он исполнителен в каждом движении.
Я ловлю раскаленный воздух губами.
Боль уступает место терпкому наслаждению. Мы соединяемся тесно, горячо и потрясающе сладко.
И я не хочу ни о чем жалеть.
Мне слишком хорошо, чтобы даже думать об этом.
***
Постоянный свет стал извечным сопровождением любой деятельности для Севастьянова. Он забыл, когда спал в темноте. Стыдно признаться, но темноты он боялся до чертиков. Еще с детства. А теперь, в своем почтенном возрасте, он убедился окончательно – во мраке живут самые настоящие чудовища.
Он проснулся от требовательного стука в дверь.
Севастьянов мог поклясться, что задремал всего на секунду. Он потянулся за очками и свесил ноги с дивана, который стоял у стены в его рабочем кабинете.
По ту сторону двери уже отчаянно ругались. Ругались грязным солдатским матом, принадлежность которого можно было определить сразу – к Севастьянову пожаловал Петр Шилов. В отсутствии дам полковник никогда не стеснялся в выражениях.
Распахнув дверь, Алексей Станиславович надел очки и, наконец, слабое зрение позволило ему увидеть подполковника Шилова, выражение лица которого говорило само за себя – случилось нечто ужасное.
– Эля? – спросил Севастьянов, вдруг испытав, как холодное беспокойство проникает ему в кровь и разносится по всему телу.
– О девочке нам ничего не известно, – без утаек выдал Шилов. – У нас ЧП. Наш объект уничтожил другого чужака.
– Уничтожил?
– Убил.
– Боже, – Севастьянова хватило лишь на вдох. – Они могут убивать друг друга… – он скрылся вглубь комнаты, чтобы взять экранирующий комбинезон. – Их регенерация не действует друг на друга, следовательно, мы были правы. Из крови Эли можно извлечь компоненту, чтобы научится их истреблять. Господи, мы должны продолжить исследования!
Он снова вышел в коридор, тщательно приглаживая седые волосы, растрепавшиеся во время сна.
– Как насчет крови других девушек с меткой? Мы могли бы… – произнес Шилов, но Севастьянов позволил себе бестактность, прервав его на полуслове.
– Другие не подойдут. Слишком мало времени скихр воздействовал на их организм, чтобы они могли навредить чужакам. За пять лет мы тщательно исследовали кровь различных женщин, получивших метку. Дело в том, что Эля – особенная девушка. Она продержалась с меткой почти шесть дней. Но сейчас без скихра ее кровь не имеет для нас экспериментальной ценности.
– Того, что вы у нее уже взяли, вам будет недостаточно?
– Я не знаю.
– У вас есть какие-нибудь мысли насчет…
Севастьянов внезапно остановился и раскрыл рот, будто некто незримый ударил его по голове. Он взглянул на Шилова рассеянно.
– А что если… – вылетело из его рта.
– Что, если что? – переступив с ноги на ногу, нетерпеливо осведомился полковник.
Севастьянов обернулся к нему с видом более решительным, чем когда бы то ни было. Пожалуй, такого воинственного вида Петр у него еще не видел.
– Вы должны вернуть мне руководство проектом, товарищ полковник. Я не хочу отчитываться перед Сухановым или Галояном. Они проповедуют совершенно другую религию – искусство дипломатии. Я убежден, что с чужаками нельзя договориться.
– Мне нужны хоть какие-то результаты.
– Боюсь, для этого придется действовать очень скверными методами, – Севастьянов снял очки и принялся задумчиво протирать стекла.