– Придурок! – зрачки Петра расширились, и он резко отстранился и приказал Севастьянову: – Продолжайте!
Константин понимал, что смерть – не такой уж плохой исход. И этот исход его бы устроил, он слишком устал. Да и фраза «выспишься на том свете» сейчас очень уместна. Он хотел освободиться от боли, ненависти и от удушающей злости.
Севастьянов, завернутый в костюм доброго доктора, был сосредоточен на процедуре и почти не глядел на подопытного – какое облегчение. Суров спокойнее воспринимал его холодный профессионализм, нежели волны бушующих эмоций.
В комнате было столько народа, что Суров мог счесть себя суперзвездой.
– Док, – шепнул он, когда взмыленный Севастьянов передал вакцину в руки какого-то профессора медицины, – не могли бы вы сделать мне член потолще, пока я в отключке?
Скрытые под масками лица повеселели, но ненадолго.
– Please, keep an eye on the indicators (Пожалуйста, следите за показателями), – сурово отдернул на ломанном английском какой-то китайский коллега.
– Сейчас вам введут сыворотку, – произнес Севастьянов, – это будет болезненно.
– Без проблем, – Константин уставился в потолок, предоставив медикам делать свою работу: – Надеюсь, я проснусь без этой штуки? – он слабо пошевелил нездоровой рукой с аппаратом Илизарова.
Впрочем, его вопрос должен был прозвучать иначе: «Надеюсь, я проснусь?»
Наверное, все вокруг думают, какой же он смельчак, просто загляденье! Им не понять, что испытывает дух, рвущийся из тела, не способного противостоять врагу. Лучше боль, ад, смерть и агония, чем ничего впереди. Ничего он не вынесет точно. Оно сожрет его, как глухой космос. Безвозвратно.
Суров и сам не заметил, как потерял сознание.
Вспышка боли была не настолько сильной, на самом деле. Гораздо больше его мучила нехватка кислорода, когда легкие начинают гореть огнем. Угасающее сознание рисовало причудливые картины: вот он получает пулю в грудь и истекает кровью, лежа на черной вспаханной пулями земле. Это было в его жизни еще до появления на Земле чужаков. Он и до этого убивал. Великий грешник – вот кто он… А теперь он тот, кто готов отдать жизнь за любого человека. Неужели это и есть выбор?
А после он видит другую картину: его сестра засыпает у него на груди. Он баюкает ее в руках, пока она не перестает дышать.
Это воспоминание надолго погружает его в чернь. В полном мраке он ощущает, как его раздирают тысячи демонов. Боль настолько дикая, что он орет, полностью теряя лицо и гордость.
А затем все проходит.
Он просто сидит и курит. Это старый дом, в котором он вырос… лавочка, сделанная его отцом. Скрипит раскидистый каштан, шумят его ветви… и речка за соседними домами бурлит, словно магма. Это простой летний день, когда он приехал на похороны матери.
А в следующую секунду он уже далеко за пределами страны, на задании. Он снимает снайпера, притаившегося в заброшенном здании, а когда добирается до него, понимает, что это девчонка. Он запомнил это лицо: смуглое, скуластое, окровавленное, и глаза, в которых притаился страх. И, несмотря на это, Суров добивает ее без жалости.
Чем он лучше, проклятье?
Тем, что прикрывался долгом? Военной доблестью?
Константин погружается глубже – нет, это не пропасть. Это сраная дыра в его сердце, куда он летит со скоростью брошенного в воду камня.
Где-то на границе миров он начинает мыслить очень ясно – он понимает то, чего не понимал раньше – не бывает добра и зла без выбора, который мы делаем каждый день, каждую секунду.
Прикосновение этого познания так сильно, что Константин ощущает, как его сердце снова начинает биться, будто его заводят извне. Удар за ударом.
А следом за мраком появляется свет.
«Вы – это конец одного мира и начало другого».
И прежде, чем окончательно прозреть, Суров ослеп на мгновение. Мгновение длиною во всю его жизнь.
Его первый вдох был настолько болезненным, что он прослезился. Кровь ударила в онемевшие конечности. Он соскользнул с каталки и упал на холодный пол, с удивлением понимая, что его оставили одного.
И почему он, мать его, еще не мировая знаменитость?
Где все эти шизики, медики и светила науки, когда ему просто нужно добраться до сортира?
Он тихо рассмеялся, слыша лишь гулкое эхо.
Кажется, он просто умер.
С трудом усевшись, он прислонился спиной к стене, разглядывая помещение, где стояли вскрывочные столы и холодильники – да, он точно помер! Вот умора…
Сигарету бы.
Константин откинул голову назад, но затем неожиданно сосредоточился на разглядывании собственных рук – чертового аппарата не было. Сжав пальцы, он понял, что полностью здоров.
Нужно порадовать Севастьянова и Шилова. Должно быть, Петька уже выплакал все глаза…