С торца высокого стола встал служитель неприметной наружности и громко объявил имена судей. Похоже — простой писец: перед ним разложены листы бумаги и стоят стакан с перьями и бронзовая чернильница.
Высокий стол был застелен дорогой бархатной скатертью, и среди тёмно-фиолетовых и чёрных одежд мужчин ярким пятном прямо по центру выделялся алый наряд кардинала Уолтера. Он невольно притягивал взгляды всех присутствующих. Рядом с ним, в фиолетовом шёлке, — епископ Фарренский. Высокий, тощий, узкое лицо с тонкими губами и пронзительный взгляд неприятно-светлых, как будто выцветших от возраста глаз. С краю от него — дьякон в чёрной сутане.
Его объявили как «диакона Бредли». Молод и хорош собой, но кажется, что чувствует себя среди столь высоких персон не слишком уверенно.
По правую руку от кардинала — святой отец Рафий. Скучающее и недовольное лицо, возраст — чуть больше тридцати, но, похоже, главный смысл его жизни — хорошо пожрать. Святой отец не просто полноват, он жирен и одышлив, и, кажется, ему совершенно наплевать и на меня, и на всех присутствующих.
Последний судья, сидящий справа от отца Рафия, — диакон Корос. Пожилой, около пятидесяти, не меньше, и такой же равнодушный ко всему, как и святой отец.
Архиепископ Ле Гранд, побледневший, с осунувшимся желтоватым лицом, сидел с краю стола, чуть в стороне от пяти судей, всем своим видом как бы подчёркивая собственную непричастность к блюстителям закона. Его церковный писарь объявил как жертву и свидетеля преступления.
Первым заговорил монсеньор кардинал. Понятно, что в этом мире ещё не существовало достаточно обученных адвокатов, умеющих в хитросплетении слов дать ясный намёк и обратить внимание слушателей на нужную деталь. Поэтому речь его преосвященства так поразила меня. Если не знать деталей дела, то у слушателя создавалось чёткое ощущение, что я злонамеренно влила в лекарство яд — из ненависти к Святой Матери Церкви.
Глава 66
— Если вы, братия мои, — обращался кардинал не к зрителям, а к тем, кто сидел рядом с ним за судейским столом, — думаете, что я преувеличиваю, то позвольте представить вам первое доказательство. Падре Калеб! — позвал кардинал, слегка повернув голову, и с самого края скамейки для зрителей встал священник со смутно знакомым мне лицом. — Падре Калеб, выйдите на середину и ответьте суду.
«Божечки! Этот же тот самый священник, что проводил обряд венчания! Тогда его привезли из города… Но мы же с ним виделись только один раз!»
Между тем отец Калеб возложил руку на увесистый том Святого Писания, поднесённый ему каким-то церковным служкой, и публично подтвердил, что за все эти месяцы, начиная с момента бракосочетания, я ни разу не посетила храм Божий и не обращалась к нему ни с какими вопросами.
— За эти месяцы, отец Калеб, была ли миледи Сандра у исповеди?
— Нет, ваше преосвященство, ни разу!
— Что ж, отец Калеб, вы можете сесть. Братия мои! — обратился кардинал к судьям, сделав значительную паузу для усиления эффекта. — Братия! Это ли не знак того, что душа баронессы глуха к Слову Божьему и погрязла во грехе?!
«Вот оно что! Но ведь это враньё! Один раз я всё-таки была в церкви, хотя… Хотя отца Калеба там не видела. Зато меня сопровождала Линда, и она может подтвердить!»
— Ваше преосвященство, как хозяйка замка я имела не так много времени для посещения храма Божьего, но я была там, и это может подтвердить одна из моих горничных.
Кардинал гневно глянул на меня и веско приказал:
— Миледи Сандра, я запрещаю вам вмешиваться в процесс!
— Но…
— Запрещаю! После того, как вам предъявили обвинения, говорить могут только приглашённые нами свидетели. Когда мы закончим опрашивать всех, тогда вы и получите слово и возможность если уж не оправдаться, то хотя бы публично покаяться!
«Похоже, этот козлина уже вынес мысленно мне приговор и изо всех сил будет тянуть своих коллег к нужному решению. А ещё… А ещё мне сильно не нравится улыбка миледи Блаунт и то, что Линды я в толпе слуг просто не вижу».
Зато я отчетливо видела, как хмурится сидящий на скамье для знати сэр Дилан и как миледи, молитвенно сложив руки и склонив голову, делает вид, что шепчет молитву, пряча улыбку.
Дальше возникло что-то вроде конвейера. Кардинал вызывал по лежащему перед ним списку горничных, лакеев, поваров и даже мастериц. Каждый из слуг возлагал руку на Библию и клялся говорить чистую правду, открыв свою душу Господу, и затем буквально терялся перед рядом мелких и бессмысленных вопросов.
Больше всего это судилище напоминало обыкновенный фарс. Кроме отца Калеба, допрашивали слуг, которые, не слишком понимая, что говорят, всё же в целом подтверждали идею о том, что я тратила слишком мало времени для спасения своей грешной души: не молилась с утра до вечера, не жертвовала на храмы, не всегда соблюдала постные дни и так далее.