О том, что я ездила помолиться в монастырь Святой Екатерины Исцелительницы, никто даже не упомянул. Слуги — скорее всего, потому что терялись перед сборищем важных персон, а эти важные персоны задавали вопросы так аккуратно, что моя длительная поездка в монастырь даже не возникла в разговорах.
Все эти доводы были не слишком серьёзны, и я уже думала, что судилище закончится пшиком, как только мне дадут слово, но самое «вкусное» кардинал приберёг напоследок. Когда бессмысленные допросы лакеев и поварих закончились, его преосвященство провозгласил:
— Миледи Блаунт! Прошу вас.
«Вот с-с-сука! Дождалась таки момента!», — больше всего меня бесило, что, в отличие от слуг, старающихся держаться чуть в стороне от меня, миледи встала на расстоянии метра и гордо выпрямилась, демонстрируя и свой роскошный наряд, и тщательно уложенную причёску и всем своим видом давая понять, что я ей не ровня.
То, что беседа с кардиналом была отрепетирована заранее, не вызывало у меня и капли сомнений: миледи отвечала спокойно, с большим достоинством, и каждый ответ явно был подготовлен заранее. К тому моменту, как эта тварь на весь зал объявила, что я — незаконнорожденная, публика была достаточно подготовлена для того, чтобы дружно ахнуть и посмотреть на меня с осуждением.
На их глазах сейчас разворачивался грамотно спланированный фарс: стояла величественная и гордая миледи Блаунт, наряженная как и подобает хозяйке замка, и рядом грязным пятном смотрелась я: чумазая, вонючая, одетая как нищенка и обвиняемая в тяжком преступлении. И, судя по вздоху на скамьях для дворян, слова миледи достигли своей цели. Каждый смотрящий на нас и имеющий возможность сравнить двух женщин понимал, кто из нас настоящая голубая кровь, а кто — ужасная ошибка природы и дитя беззакония.
А миледи между тем повествовала суду о том, как её муж нарушил благословение Божие и вместо того, чтобы плодиться и размножаться с собственной женой, обрюхатил какую-то грязную девку. При этом имя матери Магарет вслух не прозвучало, и у слушателей сложилось чёткое впечатление, что какая-то уличная девка свела с ума почтенного барона; не иначе как колдовством.
— До этого мой покойный Генри был именно тем мужем, о котором в тайне молится каждая девушка! Но после того, как эта мерзавка соблазнила его, он как будто сошёл с ума! Я не помню ни одного дня в своей жизни, который не был бы заполнен слезами и унижением… — она сделала глубокую паузу, а затем, указав на меня пальцем, завершила свою речь: — Это дитя порока приносит ссоры и ненависть везде и всюду, где появляется. Только тёмным ведовством я могу объяснить то, что мой покойный муж так и не вырвался из-под её влияния. И нет ничего удивительного в том, что её ненависть, — опасливый взгляд в мою сторону, — переросла в преступление! Это она, ваше преосвященство, завела в замке богопротивный ритуал и притащила сюда ту самую травницу. Не знаю, кто на кого влиял сильнее, но эти две чёрные души нашли друг друга! Я молю суд признать их опасными для детей божиих и избавить замок «Лисья нора» от их присутствия!
В зале стояла глубокая тишина, миледи слегка повернулась боком, демонстрируя сидящим на скамьях соседям одиноко сбегающую по щеке слезинку, и застыла, гордо выпрямив спину: хрупкая, но стойкая женщина, не сломавшаяся под давлением тёмных сил.
Если бы я смотрела исторический фильм, наверно, я бы с восторгом наблюдала актёрскую игру. Но, увы, эта актёрская игра прямиком толкала меня в лапы священников. Я понятия не имела, зачем кардиналу поддерживать миледи Блаунт, но совершенно точно понимала: своим существованием я чем-то мешаю этой парочке.
Публика же вокруг начала приходить в себя, и со стороны скамеек послышались первые шепотки: мужья с жёнами и соседями обменивались своими мнениями по поводу процесса. И в это время тишину прорезал звонкий юношеский голос:
— Миледи Блаунт клевещет!
Переполох случился знатный, и, скорее всего, закончился бы тем, что на мальчишку наложили бы епитимью и заставили бы пару месяцев жить на хлебе и воде, а может быть, и чем-то похуже, но тут решительно вмешался сэр Дилан.
Это выглядело скандально и почти базарно, больше всех возмущался монсеньор Ле Гранд: хотя его до сих пор не допрашивали, но он явно ждал своей очереди. Поддержку кардиналу оказывал и епископ Фарренский, а вот остальные судьи, к моему удивлению, хранили нейтралитет, и потому Роберта, сына Агаты, всё же поставили перед высоким столом.