Вообще, у меня сложилось ощущение, что вот эти нечастые дары перепадали Сандре исключительно тогда, когда барон хотел очередной раз унизить или оскорбить жену, так как ей он из столицы не привёз ничего. Получается, падчерица действительно служила для миледи Блаунт вечным раздражителем, напоминанием о её, миледи, ошибке. Но вину за собственную неудачную семейную жизнь миледи возложила на девочку. О своих грехах баронесса не желала думать.
— А когда я начала выговаривать мужу, что ребёнку не нужны такие дорогие платья, Патрик вмешался, подсказал, что парча сгодится для твоего приданого, а потом, чтобы подлизаться к отцу, осудил меня за жадность! Мой собственный сын осудил меня! Первый раз я его почти простила: решила, что он просто молод и глуп и однажды поймёт. Он думает, что от отца зависит больше, чем от меня. Но с тех пор он всегда… Всегда вставал на сторону отца! Он оказался таким же ничтожеством, как и мой муж. Он был недостоин моей любви!
О да! Если тогда ещё миледи Блаунт делала ставку на собственного сына и в именно в этот момент поняла, что парень слишком хитёр и подлизывается к отцу, а за неё никогда в жизни не заступится… Что ж, вспышку её ненависти даже понять можно. При этом затравить миледи попыталась самого слабого: не мужа или сына — их она опасалась, — а беззащитную девочку. И у неё это, в общем-то, получилось. Теперь понятно, почему она так пренебрегла трауром…
Между тем своеобразная исповедь миледи продолжалась. Она, не особо стесняясь, рассказывала мне о том, как устроила мой первый брак. О том самом покойном баронете Соллейне, вдовце, который насмерть забил первую жену. О том, как уговаривала мужа искать в мужья для Сандры именно того, кому важно не только село, но и здоровая утроба. При таком раскладе была надежда продать падчерицу с выгодой. Так и случилось.
–...а с какой радости я должна была спокойно смотреть, как тебе досталось и Гусиное, и молодость, и здоровье? Я хотела получить назад хотя бы часть! Я надеялась, что баронет устроит тебе сладкую жизнь! — она смотрела на меня почти с торжеством, ожидая то ли моих слёз от горьких воспоминаний, то ли ненависти в ответ.
Миледи не знала, что свою падчерицу она всё-таки доконала и в тело девушки попала я. А я догадывалась, что первый брак настоящей Сандры отнюдь не был счастливым, но моя память, слава богу, не сохранила никаких воспоминаний. Поэтому я сидела напротив мачехи с невозмутимым лицом, и, кажется, это её изрядно расстраивало. Она всем своим рассказом пыталась как-то «достать» меня, зацепить, причинить хоть какую-то боль. Но даже этого удовольствия я её лишила.
Если раньше я испытывала некое сочувствие к женщине, чья судьба сложилась столь неудачно, то сейчас у меня никаких чувств, кроме брезгливости и отвращения, не осталось. Похоже, у неё за всю жизнь не было ни одной подруги, а откровенничать со служанками она бы не стала никогда: это ниже её достоинства. Слуг она за людей не считала. Именно поэтому сейчас мне сравнительно легко удалось разговорить миледи. Она обнажала передо мной душу, уже ничего не боясь и не стесняясь. И в моих глазах душа её выглядела грязной донельзя.
Однако оставался ещё один вопрос, который меня серьёзно волновал. Надо только выбрать подходящее время, чтобы задать его. А миледи продолжала изливаться:
— …конечно, мне было обидно, что этот скотина Соллейн издох так внезапно! Сколько трудов мне стоило уговорить мужа на этот брак, а ты всё равно вернулась домой, не прошло и полгода…
Я заметила, что чем дольше продолжалась наша беседа, тем большее облегчение ощущала миледи Блаунт. Эта её исповедь выглядела как огромный гнойник, который только что лопнул и, выплеснув фонтан гноя и грязи, переставал болеть: она рассказывала всё это с жаром и со страстью, но, когда наконец закончила говорить, кажется, ей стало легче, но одновременно она испытывала неловкость за свою откровенность.
— Ну что, ты узнала всё, что хотела? Тогда убирайся отсюда и вели принести мне…
— Почти. Меня интересует ещё, где сейчас находится Миранда?
Миледи посмотрела на меня как на слабоумную с искренним удивлением и, надменно вскинув брови, ответила:
— Ты что, считаешь меня настолько глупой, что думаешь, будто я оставила её в живых?! И не смотри так! Она просто служанка, а каждый господин волен в жизни и смерти своего слуги...
Я наклонила голову и уставилась в пол, молча разглядывая прожилки в камне, чтобы спрятать от неё своё потрясение. То, что я до разговора испытывала к ней что-то вроде жалости, сейчас казалось мне необыкновенной глупостью. Я не хотела, чтобы она видела моё лицо в этот момент, и потому пауза слегка затянулась. Наконец миледи Блаунт потеряла терпение: