Он вымученно улыбнулся и тихо сказал:
— Успокойся, родная, всё закончилось.
— Я… Ты ранен…
— Не сильно. Стрела просто зацепила кожу. Сейчас её выдернут, и плечо забинтуют.
Рядом возился капитан Трюйе, недовольно бормоча: «Я говорил вам, милорд, что Рэд всегда был бездельником и разиней, упокой господи его душу… Не раз говорил! И вот вы и сами убедились…»
Потом кто-то тащил хворост к костру, кто-то стаскивал в канаву тела, кто-то шумно ворочался в темноте возле коновязи, а я всё сидела молча и не могла отвести взгляд от своего мужчины.
Он выглядел почти так, как всегда, может быть, чуть более усталым и скупым в жестах и, осторожно работая правой рукой, иногда чуть морщась от неловкого движения, спокойно ел кашу из миски.
— Ты пугаешь меня своим молчанием, Сандра, — муж заговорил тихо, так, чтобы не слышали солдаты, сидящие по другую сторону костра.
— Почему ты… Эндрю, почему ты не ушёл от костра?! Тогда бы тебя не ранили!
— Я понял, что ты сама не справишься, — с некоторым даже удивлением ответил он. — У новичков в бою тоже такое бывает: ступор… и боец становится лёгкой добычей. Как же я мог тебя бросить, Сандра. Ты — моя жена, ты — мать моих детей… — и после небольшой паузы ещё тише добавил: — Ты — свет моей жизни…
— Я люблю тебя, Эндрю…
Больше не было между нами пафосных слов или романтических признаний. Мой муж ласков, но совсем не романтик. Он честный, цельный и верный. Но я точно знаю, что вот эта готовность быть друг с другом до конца — она и есть любовь.
В тот раз нам пришлось вернуться домой, но это было уже не важно. А дальше… Дальше время припустило как сумасшедшее!
ПРОШЛО ЕЩЁ СЕМЬ ЛЕТ
— Эндрю! Я так больше не могу! Сегодня оба без десерта!
Муж оторвался от бумаг, сладко потянулся и с улыбкой спросил:
— Что они ещё натворили?
Даже Рыж, привычно дремлющий у его локтя, недовольно открыл глаза и потянулся с мявом, как будто желая выразить недовольство моей напрасной обеспокоенностью…
Близнецы Марк и Шарлотта были моей бесконечной любовью и одновременно головной болью всего замка. Возможно, в этом и есть какая-то доля моей вины, но слишком уж тяжело мне далось рождение этих сорванцов, да и родились они такими крошечными и слабенькими, что я первые пять-шесть месяцев просто боялась спать, опасаясь за их жизнь.
Но маленькими и слабыми они были только первые месяцы. Где-то к году они догнали и по весу, и по умениям обычных детей: переворачивались, хорошо держали головку, ползали, вставали в кроватке и пытались ходить.
Первым пошёл Марк — ему был год, два месяца и девять дней. Шарлотта отстала от брата только на четыре дня. И вот практически с этого момента у их нянек закончилась спокойная жизнь. Эти непоседы лезли везде, где можно. И где нельзя — тоже! Регулярно пытались выбраться из детской, очевидно, чтобы самоубиться на высоких лестницах.
А мысль убрать ужасные решётки с окон детской покинула меня очень быстро. Напротив, я периодически стала проверять крепость этих самых решеток, опасаясь, что без них брат с сестрой просто выпрыгнут со второго этажа, причём обязательно головой вниз. Страха в детях не было совсем.
Впрочем, вся эта суета была предсказуема и ожидаема, но любила я детей просто безумно! И надо сказать, что малыши того стоили. Они были умненькие, ласковые и отзывчивые. В них не было злобы и даже особой вредности.
Они росли, поддерживая друг друга всегда и во всём, и тот день, когда я сочла нужным развести их по разным комнатам, кончился таким горестным плачем брата и сестры, что я чуть не сдалась. Они были моей радостью и гордостью, а также — огромной занозой в попе. Слишком уж они были деятельны и любопытны. Нельзя сказать, что я начала думать об их обучении прямо с момента рождения. Нет, разумеется, я понимала, что учить детей надо, но считала, что поиски учителей — дело далёкого будущего. Вот только время летело так стремительно…
Детям было чуть больше четырёх лет, когда в Англитании случилась какая-то странная и мутная история, связанная с отцами церкви. Всех подробностей я не знаю до сих пор, но, похоже, каким-то образом сыграло свою роль то, что в нашей голубянке жил тот самый ставленник короля — лакей по имени Эдди Брок.
Кажется, Святая Церковь пыталась что-то мутить, но благодаря Броку король знал достаточно много деталей, чтобы суметь предотвратить готовящееся. Так это или нет — вряд ли я буду знать, но спустя пару месяцев после того, как, обпившись вина, умер преподобный дьякон Аттвуд, моего мужа вызвали в столицу.