Это было странно и тревожно, а главное — Эндрю сам не понимал, зачем понадобился его величеству. Впрочем, тогда он рассчитывал вернуться через пару недель…
Но через пару недель вернулся только капитан Трюйе, который привёз письмо от Эндрю. Милорд писал мне, что волей короля отправляется во Франкию, чтобы доставить какой-то важный документ. Просил не тревожиться и обещал привезти подарки мне и детям. Я растерянно посмотрела на капитана:
— Больше он ничего не просил передать?
— Миледи, господин барон просил вас не тревожиться зря и сказал, что награда за эту поездку будет достаточно велика.
— Что это значит, капитан?
— Не знаю, миледи Сандра, но могу сказать, что на корабль милорд садился в прекрасном настроении. Явно то, что поручил ему король, барону пришлось по вкусу.
Ждать мужа мне пришлось более семи месяцев, а вернувшись, он представил мне месье Арнольда Дюрана — дворянина из Франкии, служившего в королевском флоте помощником капитана и лишившегося ноги в бою.
Месье Дюран был очень спокойным и уравновешенным мужчиной около тридцати лет, с прекрасными манерами: вежливый, иногда даже куртуазный, умеющий поддержать беседу за столом и очень-очень неглупый. Если бы не его ужасная борода, которую он холил, лелеял, делил на две части и заплетал в косы, его можно было бы даже счесть красивым.
Вечером, в спальне, Эндрю пояснил:
— Месье Дюран практически спас мне жизнь во время нападения пиратов, Сандра. Он очень небогат, а из-за травмы не сможет больше служить, так что я предложил ему стол и кров до конца его дней. Смею надеяться, что моя жизнь этого стоит.
Вместо левой ноги у месье была приспособлена как протез гладко обструганная палка, и он довольно ловко и уже привычно опирался на костыль, так что эта травма не сказывалась на его скорости передвижения. Тем более что месяца через два после прибытия он отказался от костыля и заказал для себя красивую резную трость.
Если не смотреть ниже колена — здоровый молодой мужчина, чуть прихрамывающий при ходьбе. Мне не жаль было ни комнаты в замке, ни лишней миски за столом, но я опасалась, что месье от скуки приобретет какую-нибудь скверную привычку вроде любви к вину или ухаживания за горничными.
Но опасения мои оказались напрасны, и через некоторое время месье, который на удивление быстро сдружился с Шарлоттой и Марком, предложил:
— Господин барон, как бы вы отнеслись к тому, чтобы я поучил маленького милорда разбираться в картах? — в этом месте своей речи месье смущённо откашлялся и негромко добавил: — И маленькая миледи очень уж интересуется всем, что происходит за морем. Стоит ли разлучать детей сейчас? Миледи Шарлотта будет плакать, если я стану учить только её брата…
Слишком долго мы этот вопрос с мужем не обсуждали. С одной стороны, пять с половиной лет — рановато для обучения, с другой — раз уж детям интересно, пусть привыкают к дисциплине. Это даст передышку и их нянькам, и заодно мне. Слишком уж деятельной и шкодливой получилась эта парочка.
Были опасения, что, высидев пару уроков, близнецы начнут жаловаться, что им не интересно, но такого не случилось. Напротив — через некоторое время я задумалась о том, что они уже сейчас начали получать образование, но как-то слишком однобоко. Результатом моих раздумий и бесед с мужем стало письмо, отправленное в монастырь матери Маргарэт.
Являясь их бабушкой, мать Маргарэт активно интересовалась тем, как растут и живут дети, так что примерно раз в три-четрые недели я отправляла в обитель Святой Екатерины Исцелительницы письмо, где рассказывала о детях и заодно немного о своей семейной жизни.
Через четыре месяца от момента отправления письма в замок пришёл преподобный дьякон Дотсен. Раньше он служил личным помощником престарелого кардинала Вигонского, но вот уже два года после смерти его преосвященства скучал в различных монастырях без дела и особой надежды получить хорошее место.
Дьякону Дотсену было хорошо за сорок, но он свято блюл все посты, не употреблял вина, а мясные и рыбные блюда ел не более раза в неделю, предпочитая овощи и постные каши. Физически он был очень бодр и, кроме того что принялся обучать детей читать и писать, взялся преподавать им Слово Божие и историю, причём историю не только церковную, но и светскую.
Эти уроки дети любили немножечко меньше, чем занятия с месье Дюраном. Шарлотту отвращали от занятий бесконечные кровавые битвы и стычки, а Марк страшно не любил зазубривать даты. Кроме того, оба искреннее недолюбливали чистописание, так как были непоседливы. Но эта нелюбовь прошла примерно через пять-шесть месяцев, когда дети научились более-менее грамотно написать не просто ряд бессмысленных крючков, палочек и кружочков, а первые слова, имена родителей и собственные.