Делала я это чисто машинально: вроде как и понимала её горе, но и она, и её семья были для меня абсолютно чужими людьми и становиться своими не собирались. Пожалуй, я больше волновалась за Бетти, потому что, в отличие от нас — благородных дам и горничных, — ей укрытие никто не поторопился предоставить. Нас же вели двое вооружённых бойцов и сопровождали лакеи.
Мы же все отсиживались где-то глубоко в подвале, и только пожилой лакей, приставленный к нам, изредка комментировал ход идущего наверху боя. Он периодически приоткрывал дверь и смотрел, что делается в крепости, а потом спускался вниз и докладывал:
— Так что, миледи, стреляют снаружи часто. У них там не требушеты, а, похоже, пушки настоящие. И садят они в стену почитай без перерыва. Левый-то угол уже и обвалился, правда, пока — самая верхушка, но в скорости и остатнее снесут…
Миледи рыдала, два факела чадили на стене, а у меня было полное ощущение, что мир вокруг рушится. Многие женщины молились, но я не знала ни одной молитвы, кроме «Отче наш», да и ту — только на русском. Ну, и настоящей веры во Всевышнего у меня не было: сказывалось комсомольское прошлое.
Если я считала бой и умирающих людей концом света, то только ближе к полудню следующего дня поняла, как ошибалась. То, что мы видели перед спуском в подвал, оказалось лишь малой частью настоящего ужаса.
Замок был взят, и к нам спустился один из солдат противника, выгнав перепуганных и рыдающих женщин наверх, как стадо овец. Мы щурились от дневного света, от которого успели отвыкнуть. Глаза слезились, и я их без конца протирала, успев разглядеть и брошенные прямо на брусчатке тела мёртвых, и рухнувший угол крепостной стены, и снующих по двору победителей.
Отличить их было легко: на левом предплечье каждого из чужаков была повязана чёрная лента. Не в знак траура, а как символ принадлежности к войску победителя. Знамя короля Генриха было чёрного цвета, с золотым львом, вставшим на задние лапы. Это знамя мимо нас тащили к одной из башен, собираясь установить на крыше замка.
Трупов вокруг было множество, и там же, посреди двора, Дебра увидела тело Патрика. Именно она подсказала миледи, куда смотреть.
Я опасалась, что миледи Блаунт снова начнёт голосить, но она, напротив, как-то собралась, подошла к телу сына, встала на колени и принялась читать молитву: тихо, спокойно, как будто рассказывала сказку уснувшему. Мы все стояли за её спиной, женщины молились, и я тоже сложила руки ладонь к ладони, чтобы не выделяться из толпы.
Длилось это не очень долго, так как на нас обратил внимание один из рыцарей-победителей. Он отдавал приказы своим солдатам: они стаскивали трупы куда-то за ворота и занимались наведением порядка.
Этот рыцарь, закованный в латы, велел всем разойтись по своим местам и посоветовал нам не попадаться под руку победителям. Грузный мужик, держащий в руках слегка помятый шлем, утирал лицо от пота какой-то вязаной тряпкой и басистым голосом поучал:
— Двери заприте и сидите тихо. Армия простоит здесь не больше пары дней, авось и уцелеете. Перкенс, проводи их.
— Слушаюсь, милорд…
Этот самый Перкенс повёл меня, миледи Блаунт, её камеристку Лиззи, вышивальщицу Дебру и ещё пару женщин из прислуги по замку, где в холле уже хозяйничали чужаки. Благо, на нас никто особо не обратил внимания, и мы беспрепятственно поднялись по лестнице на второй этаж. Именно там нас перехватил какой-то вояка, старше званием, чем Перкенс, и потащил в трапезную.
Наверно, человеческая психика умеет ограждать организм от слишком сильных стрессов. Уже там, во дворе, при виде такого количества мертвецов, раненых, одного из которых добили у нас на глазах, и прочего ужаса на меня упало какое-то странное спокойствие. В это время я даже не думала, а просто ощущала все происходящее вне меня, как жутковатый исторический фильм, который однажды кончится.
Леди Блаунт вела себя немного странно. Когда нас ввели в трапезную, где стояла уже толпа мужчин, и один из них начал громко говорить, что отдаст меня замуж, она плакала и умоляла так картинно и нелепо, так фальшиво, что я думала: ей никто не поверит. Однако победителей вполне успокоили её слёзы, и нас отпустили живыми.
И вот это её странное поведение не укладывалось в картину её же собственного горя и всеобщего хаоса. Она больше не рыдала по сыну, а как-то застыла внутри, как будто «заморозилась» в этом своём внутреннем состоянии и действовала именно так, чтобы уцелеть и остаться в живых. Я, конечно, мало знала её, но это поведение не было естественным. Оно казалось мне неправильным, ненастоящим, как будто миледи действовала по инструкции.