Я замираю, вглядываясь в лицо Эвелин. В груди поднимается волна истерического смеха.
– Она с ума сошла? – выдыхаю я, прикрывая рот ладонью. – А если бы эта тварь её потрепала?
– В итоге так и вышло, но обо всём по порядку, – Эвелин хмыкает, её тоже разбирает смех. – Николь выбрала время, когда у второкурсников была физическая подготовка. Они поспешили на шум. Ксандр прикончил тварь. Только вот дальше всё пошло не по плану. Наверное, в мечтах Николь бросалась на грудь Ксандру, и у них случалась невероятная любовь. Ну или хотя бы он узнал бы её имя. Но на деле её унесли на носилках в лекарский блок, потому что тварь вцепилась ей в ногу, и эта идиотка своей кровью залила всё вокруг. Исчадье изрядно потрепало её. А на следующий день мало того, что Ксандр её даже не вспомнил, так ещё и начались разбирательства, всё вскрылось, и она позорно прославилась на всю академию. Родителям пришлось договариваться с ректором, чтобы дочурку не исключили. Её оставили в том числе потому, что она, на удивление, хорошо учится, но вынесли предупреждение.
Эвелин делает паузу, а затем продолжает:
– Это, конечно, самая дикая история. Были и другие. Например, первокурсницы подкупали коменданта, который был до этого, и пробирались к Ксандру в комнату. Они ложились голыми в его постель, дожидаясь его возвращения. Это я уже от брата знаю. Кто именно это был, без понятия.
– Кажется, он просто принял меня за одну из них, – усмехаюсь я.
Пазл в моей голове наконец-то складывается. Я вспоминаю его ядовитые слова и циничную уверенность в том, что я просто «набиваю себе цену». Вчерашний кошмар предстает в новом свете.
– Он, наверное, решил, что я всё подстроила. Вроде как специально бегала по коридору мужской общаги, звала на помощь, а потом картинно бросилась ему на шею, объявив своим парнем. Он так и говорил: «сама же хотела, хватит ломаться».
Эвелин усмехается, поправляя воротник:
– Вполне может быть.
– Ты меня успокоила, спасибо, – я выдыхаю, и тяжесть, давившая на плечи всё утро, наконец-то отпускает. – Я, честно говоря, боялась идти сегодня в академию. Думала, Ксандр захочет разобраться со мной. Мало ли, о чём он вчера мог подумать… но теперь я почти уверена, что он просто принял меня одну из своих поклонниц.
Вчера, лёжа в постели перед сном, я не предавалась мыслям о том, как мать меня задолбала, хотя после наших с ней ссор и взбучек, что она мне устраивала, это было моим стандартным ритуалом.
Я думала о Ксандре. Вспоминала детские годы.
Тогда мир казался другим. И во многом благодаря ему.
Мне и в детстве не особо разрешали дружить с кем попало. Мать тщательно отбирала тех, кто допускался в мой круг общения. Понятно, что Ксандр туда не входил, но я часто сбегала от старой гувернантки, которая думала, что я просто много гуляю в саду. И мы с ним виделись.
Соседский мальчишка с белыми волосами был моим глотком свежего воздуха. Но даже тогда, в свои девять или десять лет, я неосознанно считывала в нём нечто пугающее. В Ксандре всегда было слишком много от зверя.
Я до сих пор помню тот день в Вороньей Гавани. Я шла к Ксандру, в то место, где мы обычно встречались. Двое мальчишек, года на два или три старше, решили, что я отличная мишень для насмешек. Они остановили меня, обзывали, смеялись, а потом один из них с силой толкнул меня. Я упала прямо в грязную лужу, и моё новое розовое платье, купленное матерью, безнадёжно испортилось.
К Ксандру я прибежала грязная и обливающаяся злыми слезами. Знала, что от матери влетит за платье.
Ксандр успокоил меня, а затем просто ушёл. Я уже позже узнала, что он избил их так сильно, что потом родители мальчишек приходили разбираться даже к моей матери, требуя наказания для меня и «этого выродка».
Больше я в Воронью Гавань не возвращалась. Мне тогда знатно влетело от матери за платье, но ещё больше за дружбу с неблагонадёжным отребьем. Так она назвала Ксандра.
Время шло, я росла, и образ беловолосого мальчишки начал тускнеть.
Но от тех воспоминаний до сих пор веет чем-то болезненно тёплым. Помню, как однажды, почти перед тем, как мы виделись в последний раз, Ксандр подарил мне жухлый и не слишком красивый белый цветок. Кажется, он сорвал его просто на обочине, когда провожал меня.
Я лет до шестнадцати хранила его в своей любимой книге высушенным. Иногда даже доставала и проводила пальцем по сухим шершавым лепесткам, предаваясь воспоминаниям.
А потом мать увидела его.
Она не просто выкинула цветок, она сожгла его на моих глазах, брезгливо стряхнув пепел в мусорную корзину.
У меня случилась истерика. Мне казалось, что она вырвала кусок моего детства, единственный живой нерв, связывавший меня с настоящей, живой мной из прошлого.