– Просто однокурсница, – бросаю я хрипло, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно. – Мы вместе учимся.
– Нашла себе очередную нищую оборванку! – тут же взвивается мать, и её лицо искажается брезгливой гримасой. – Сколько раз я тебе говорила, что ты позоришь наш род?! Ты совершенно не умеешь выбирать друзей! Таскаешься с каким-то мусором, вместо того чтобы соответствовать своему статусу! А ведь она наверняка с тобой дружит, потому что ты Эшер!
– Абсолютно согласен, – гнусаво поддакивает Гидеон, потирая свой только что излеченный нос. – Круг общения нужно выбирать с умом. Леди должна знать своё место и окружать себя равными, а не собирать грязь с улиц.
Я терплю. Молчу, сжимая челюсти до зубовного скрежета, хотя внутри всё кипит от тошнотворного, первобытного отвращения.
Я смотрю на Гидеона и понимаю, что в нём нет абсолютно ничего мужского. Он – мелкий, трусливый, мстительный садист, упивающийся властью над теми, кто заведомо слабее. Рядом с ним даже воздух кажется отравленным. Ему просто повезло родиться в богатой семье. И повезло иметь предпринимательскую жилку. Богатство, вот что делает его хоть кем-то в Андраксии.
Мать переводит дыхание, поправляет идеальную прическу и поворачивается к моему мерзкому женишку.
– Давай обсудим всё завтра, хорошо? – её голос снова становится мягким, деловым. – Встретимся на свежую голову и поговорим.
Гидеон вздергивает подбородок, всем своим видом изображая оскорбленного. Вот же урод.
– Не уверен, что хочу что-либо обсуждать, Томина. После того, как она меня избила…
Я едва сдерживаю нервный смешок. Кажется, он ждёт, что мать сейчас бросится к нему в ноги, начнет заламывать руки и умолять не расторгать помолвку. Идиот. Томина Эшер не умоляет. Никогда. Даже таких денежных мешков, как он. Она может быть вежливой, милой. Но лучше ей не перечить.
– Завтра поговорим, Гидеон, – в голосе матери звучит металл.
– Доброй ночи, Томина, – сухо прощается жених, так и не согласившись, но и не отказавшись.
Затем он медленно поворачивает голову ко мне. В его водянистых глазах плещется такая концентрированная, черная злоба, что по спине невольно пробегает холодок. Он сверлит меня ненавидящим взглядом, обещая сотни кар. А затем сжимает в руке свой порт-ключ.
Гидеон Таррелл растворяется в воздухе, оставив после себя запах дорогого парфюма, который абсолютно ему не идёт.
Тишина, опустившаяся на гостиную, кажется тяжелой, почти осязаемой.
Мать медленно поворачивается ко мне. Её лицо – это застывшая непроницаемая маска.
Но я знаю о чём она думает.
– А с тобой мы поговорим прямо сейчас, – её голос звучит тихо, но с такой предельной яростью, что меня встряхивает. – Я же тебя предупреждала, Лилит. Но, видимо, слова до тебя больше не доходят. Нужно переходить к более серьезным наказаниям.
Я инстинктивно делаю шаг назад. Меня накрывает удушливой волной первобытного ужаса. Страх сковывает мышцы и заставляет сердце колотиться так сильно, что оно отдает болью в ребрах.
– Ты что задумала? – выдыхаю я.
Глава 8.2
– Садись, – мать плавным, но не терпящим возражений жестом указывает на тяжелый стул с высокой спинкой.
Смысла перечить нет. Всё равно всё будет так, как решила она. Я на негнущихся ногах подхожу к стулу и опускаюсь на сиденье, внутренне сжимаясь в ожидании предстоящего наказания.
Мы проходили подобное десятки, а то и сотни раз, начиная с самого моего детства.
Томина бесшумно обходит меня и встает сзади. Я не вижу, чувствую её присутствие кожей.
– Ты очень красива, Лилит, – её голос вдруг теряет стальные нотки, становясь задумчивым, почти мечтательным. – И так похожа на меня в молодости.
Она делает паузу, и в этой тишине воздух становится особенно тяжелым.
– Это мне больше всего и не нравится, – интонация резко меняется, приобретая привкус яда. – Я делаю всё, чтобы ты наконец-то поняла, каков этот мир, как он жесток, особенно к женщинам... но ты так отчаянно, так упрямо сопротивляешься, дочь.
– Я не виновата, что отец нас брос...
Я не успеваю договорить. Пальцы матери мертвой хваткой впиваются в мои щеки. Она резко, до хруста в позвонках, запрокидывает мою голову назад. Ногти больно впиваются в нежную кожу, заставляя меня смотреть на её перевернутое лицо.
– Лучше помолчи сейчас. Поняла? – шипит она.
Я зло дергаю головой, стряхивая её руку, но всё-таки действительно замолкаю, тяжело дыша.
Мы действительно похожи, но эта мысль вызывает лишь тошноту.