— Когда я был в Институте геперов, Директор проговорился о том, что видел во дворце Правителя. Он сказал, что там, в тайне от всех, содержат сотни геперов. В подземных стойлах, как скот. Их подают к столу Правителя. — Я смотрю в огонь, а потом поднимаю глаза на бледнеющее лицо Сисси: — Что, если эта железная дорога ведет во дворец.
— И мы скот? — она бросает взгляд на пустую миску из-под супа. — Поэтому они пытаются нас откормить?
Я скриплю зубами.
— Не знаю. Может быть, у меня паранойя. Может быть, Цивилизация действительно то, что он сказал. Рай. То место, куда мой отец вел нас с самого начала, — я раздраженно выдыхаю. — Это странное место, что и говорить. Но откуда мне-то знать, что такое действительно странно? Или нормально, если на то пошло. Я всю жизнь провел в мире закатников, маскируясь под одного из них. Что я знаю о мире человеков?
Я смотрю в окно. Все небо затянуто полосами темных туч. Идет дождь, делая тьму за окном еще более непроглядной. Мир за стеклом растворяется в темноте, смыкающейся вокруг нашей маленькой комнаты, где горит огонь.
— Я прожил всю жизнь в щели между двумя мирами. И ни в одном из них мне нет места. Да я и не знаю толком ни один из них.
— От меня помощи не жди, Джин, — она старается говорить легко, но слова звучат с трудом. — Я такая же, как ты. Я всю жизнь прожила в стеклянном Куполе. Я не знаю ничего об этих мирах. Ни о мире человеков, ни о мире закатников.
Я крепче сжимаю ее руку:
— У тебя есть инстинкты, Сисси. Ты пользуешься интуицией и умом лучше всех, кого я знаю. Доверься себе.
Она долго молчит и разглаживает свободной рукой складки на одеяле:
— Надо узнать, куда идет поезд, Джин. Я не позволю мальчикам на него сесть, пока мы это не выясним. И тебе тоже.
Она смотрит на меня. В глазах у нее отражается пламя камина. Но взгляд у нее странно отсутствующий, а веки будто опускаются сами собой.
— У нас не так много времени, — говорю я. — Меньше двух дней.
— Я знаю, — отвечает она. Невнятно, как будто усталость берет свое. — Мы что-то упускаем, верно? Что-то очевидное, что лежит на поверхности.
В уютном молчании проходит несколько минут. Звук капель дождя, бьющих по крыше, завораживает, усыпляет, лишает сил. На улице стемнело, и можно увидеть в оконном стекле наши отражения, окруженные ярко-красным сиянием. Впервые за несколько дней я смотрю на себя. Мое лицо стало старше, очертания его жестче. Я становлюсь все более похожим на отца. Меня охватывает какое-то оцепенение. Странно, ситуация совсем к этому не располагает: нам только что сообщили новости, пошатнувшие нашу картину мира, нам надо решить, садиться на поезд или нет. По логике, мы должны мерить комнату шагами и горячо спорить. Но вместо этого мы лежим на диване в полудреме.
— Получается, что главным звеном в цепочке является мой отец, — говорю я, надеясь, что разговор поможет побороть сонливость. — Надо выяснить, что случилось с ним, и мы поймем, куда ведут эти рельсы. Он ключ ко всему.
Мне кажется, что она собирается ответить, но когда я к ней поворачиваюсь, то обнаруживаю, что глаза Сисси совсем слипаются от усталости, а голова склонилась набок. Она моргает, старается подавить зевок.
— Эй, — бормочет она, заглядывая в пустую миску, — что было в этом супе?
Глаза у нее увлажняются. Она устраивается поудобнее, как будто сливаясь с кожаной обивкой.
Мы молчим. Огонь шипит и потрескивает. Я засыпаю, будто какая-то тяжесть медленно, но настойчиво вдавливает меня в диван. Я ничего не могу сделать, чтобы противостоять этой тяжести. Комнату заволакивает темнотой, она слегка покачивается, полосы серого полумрака превращаются в лужи темноты.
Я смотрю на пустую миску, из которой ела Сисси, потом на свою — полупустую. Они кажутся расплывшимися пятнами. Где-то в глубине меня начинает звонить тревожный звоночек, но он кажется тихим и далеким.
— Джин? — тихо бормочет Сисси.
— Да?
Она окончательно ложится на диван, скользит по гладкой обивке, прижимаясь ко мне. Ее мягкая плоть подается, принимает контуры моего бока. Мы идеально совпадаем.
— Что такое? — спрашиваю я.
Она долго молчит, и мне начинает казаться, что она все-таки уснула. Но потом раздаются слова. Тихие и легкие, как трепетание крыльев бабочки:
— Не оставляй меня, обещаешь?
На этом ее глаза закрываются, ее голова скатывается по спинке и падает на мое плечо. Я чувствую, как ее лоб — теплый и шелковистый — касается моего уха, а пульс ее шеи отдается в моей ключице. Сисси приоткрывает рот, и моей кожи касается легкое дыхание. Она спит. Я осторожно трогаю ее лицо, прохожу кончиками пальцев вдоль линии скул, по каштановым бровям, отбрасываю волосы со лба.