Языки огня сплетаются, как безумные змеи. Они того же цвета, что волосы Пепельного Июня — огненно-красные, алые, — и бешено извиваются. Все, что я могу сделать, чтобы скрыться от вины, это закрыть глаза. Я глажу руку Сисси, лежащую у меня на груди. Спускаюсь от ладони к локтю и обратно. От ладони к локтю и обратно. Каждое прикосновение кажется мне предательством, предательством, предательством.
Милосердный сон быстро накрывает меня.
25
Я просыпаюсь от звука бьющихся в стекло дождевых капель. На улице непроглядная тьма. От огня остались только тлеющие угольки, в комнате холодно. На полу, как сброшенная змеиная кожа, лежит смятое одеяло.
Сисси нет.
Я кладу руку на вмятину в софе, оставленную ее телом. Ткань остыла. Я встаю, с трудом делаю несколько шагов — все тело ноет. Половицы скрипят у меня под ногами. Комната качается, наклоняется вперед и назад. Я иду в ванную, натыкаюсь на журнальный столик, роняю стоящие на нем керамические миски.
От холодной воды мне становится легче. Я зачерпываю воду ладонями, выливаю ее на голову так, что ледяные струйки стекают по шее, груди, спине. Я просыпаюсь, и в мое сознание ножом врезается тревога.
— Сисси! — кричу я в темный коридор, потом еще раз, громче, на улице.
Дождь загнал всех в дома, на улице ни души. Земля превратилась в грязь, на которой отпечатались большие, разлапистые следы ботинок. Слишком большие, чтобы принадлежать ножкам-лотосам деревенских девушек. Они принадлежат взрослым мужчинам. Старейшинам, как минимум троим.
Я иду по следам. Но они исчезают, когда я достигаю мощеной дороги. Я смотрю то в одну, то в другую сторону.
— Сисси! — кричу я, но мне отвечает только шум дождя, падающего на камни и на тростниковые крыши. Сквозь непроглядную серую тьму я бегу к деревенской площади. Обычно кипящая жизнью, сейчас она совершенно пуста. Ни движения, ни звука, ни даже цвета — все смыло дождем. Ставни домиков закрыты, как плотно зажмуренные глаза.
— Сисси! — кричу я, сложив ладони рупором. — Сисси!
Дверь одного из домиков распахивается. Оттуда появляется кто-то, останавливаясь под небольшим навесом. Это Эпаф. Рубашка наполовину расстегнута, как будто он надевал ее в спешке.
— Что случилось? — спрашивает он, исподлобья глядя на меня. — Где Сисси?
— Она пропала! Помоги мне ее найти!
Трудно понять, что написано у него на лице. Он из темноты изучает меня, не желая выходить под дождь.
— Эпаф?
Он мотает головой раз, еще раз, медленно моргает. Затем возвращается в дом. Это значит, что Эпаф все еще злится на Сисси? Я в ярости разворачиваюсь. Он меня разочаровал, я ожидал другого.
Но он тут же выбегает наружу, натягивая куртку с капюшоном, и, поднимая брызги, бежит ко мне по лужам грязи. К тому моменту, как он добегает до меня, капюшон уже на голове.
— Скажи мне, что случилось, — требует он. В глазах у него беспокойство.
— Она разозлила старейшин. А теперь они ее куда-то забрали.
Он резко бросает взгляд на меня:
— Бред какой-то. С чего ты взял?
— Они подсыпали в суп снотворного, она заснула. Я съел меньше, так что… Слушай! Ты собираешься задавать мне вопросы или поможешь ее искать? Кажется, у нее серьезные проблемы.
— У тебя не истерика ли часом? — огрызается он в ответ. — Мы от них не видели ничего, кроме хорошего. Почему бы тебе не расслабиться и не покончить с этой паранойей? — он криво ухмыляется. — Что, думаешь, если Сисси не с тобой, то ее непременно похитили? Может быть, она просто, ну не знаю, не хочет быть с тобой? — он всплескивает руками, фыркает. — Ты вытащил меня на улицу в такую погоду ради этого?
У меня нет времени на объяснения и театральные сцены. Я отворачиваюсь, прикидывая, куда бежать дальше. Эпаф хватает меня за локоть. Я смотрю на него, готовясь отнять руку. Но что-то в его взгляде останавливает меня.
— Погоди, — говорит он, раздраженно выдыхая. — Ты действительно думаешь, что что-то случилось?
Я киваю.
— Почему ты так думаешь?
— Эпаф, ты со мной или нет? Я не хочу тратить время на объяснения.
Что-то в нем меняется.
— Пойдем, найдем ее, — говорит он.
Когда я срываюсь с места, он бежит рядом со мной, наши ноги в такт бьют по грязи, расплескивая ее.