Но самка не поняла. Она просто сменила позу, повернувшись к Раскату голым задом.
— Я не буду с тобой спариваться! Тебе не надо, чтобы я с тобой спаривался! Тебе вообще здесь быть не надо! — Окончательно лишившись терпения, яутжа сердито подошел к ней и пресек непотребства, насильно перевернув аборигенку кормой вниз и резко одернув на ней тряпки.
Реакция последовала неожиданная. Вернее, ожидать что-то подобное от отвергнутой самки низшего существа, может быть, и можно было, но самого Раската последующие события застали врасплох. Мягкотелая разревелась. Нет, не так. Она впала в истерику. Похоже, она решила, что раз божество не захотело ее, такую красавицу, трахнуть, то ей самой и ее народу теперь придет конец. Большего бреда нельзя было себе и вообразить, но для первобытного племени такие вещи и правда могли иметь первостепенное значение…
— Бестолочь… — остановившись в нерешительности, еще раз проговорил воин, со смесью жалости и презрения наблюдая за тем, как убивается самочка. Вообще, по-хорошему бы сейчас следовало ее просто вышвырнуть из пирамиды и забыть все, как страшный сон, но…
Еще через пару минут показательного выступления с размазыванием слез по распухшей мелкой физиономии Раскат сдался. Мысленно проклиная себя за бесхарактерность, он сел на лежанку и слегка приобнял рыдающую самку.
— Ну все, все, успокойся, не стою я того, — снимая маску и откладывая в сторону, проурчал сын Зноя. — Посмотри на себя и посмотри на меня, ну какая из нас пара?
Бестолочь притихла и вытерла кулаком нос. Боги, сколько эти существа, оказывается, могли источать слизи…
— Вот и правильно, тебе самец твоего вида нужен, вон их там сколько ходит. Я уверен, любой с радостью тебя покроет, особенно если ты им так же бодро задницей помашешь, — усмехнулся Раскат и позволил себе одобрительно взлохматить головной мех самочки. — А почему, кстати, у тебя волосы едой пахнут? Тоже чтобы меня соблазнить?
Похоже, его доброжелательный тон и впрямь подействовал на мягкотелую успокаивающе. Она стала всхлипывать реже и даже оскалила свои маленькие зубки. Правда, стоило самцу потерять бдительность, как пальчики аборигенки проворно полезли под его паховую броню. Пришлось снова рыкнуть.
— Нет, я сказал! Не надо это трогать, — убирая загребущую ручонку подальше, строго проговорил Раскат. Бестолочь вздохнула и, кажется, смирилась с тем, что заключенный брак останется фиктивным.
Тенок не поняла причину его отказа. Она сделала все, как учила Итоти, но Хамаш не отреагировал на ее тело и не обнажил своего устрашающего песта. Вместо того, чтобы возжелать молодую супругу, он вдруг наоборот рассердился.
— Ты разлюбил меня? Ты больше не хочешь быть моим мужем? — вопрошала девушка, но в ответ слышала лишь звериное рычание.
Тогда она встала на четвереньки, подобно животному. Повитуха сказала, что некоторые мужчины любят быть сзади. И бог-охотник действительно бросился на нее, как на жертву, оцарапав когтями, но ничего, о чем говорила матушка Итоти, не сделал. Он заставил Тенок сесть и вновь закрыл ее тело свадебной накидкой, оставив пояс нетронутым.
Тогда девушка не выдержала и расплакалась. Не сразу, но Хамаш сменил гнев на милость. Он сел рядом и заворковал подобно милующимся птицам и добродушным горным куям[1].
— Я по-прежнему не понимаю твоего языка, — сквозь слезы улыбнулась девушка.
Продолжая урчать на разные лады, Хамаш обнял супругу и снял с лица своею боевую маску, чтобы Тенок могла видеть его глаза. В них не было угрозы, но и желания тоже не было.
«Все может произойти и не так, как я сказала, потому что это бог, а не человек», — так объясняла мудрая Итоти, поучая сироту перед замужеством. И, наверное, она была права.
— Если нужно подождать, я буду ждать столько, сколько потребуется, — вспомнив об этом, сказала Тенок и обняла своего солнечного великана в ответ.
Затем они легли рядом и вновь проспали всю ночь, не прикасаясь друг к другу, но уже как муж и жена.
Изэль, дочь вождя Иккохтли, осталась одна. Только с НИМ. Ей не было позволено плакать и жаловаться на судьбу, но очень хотелось, настолько суров и страшен был ее супруг — Тескатлипока, дух ночи, тот, кто появлялся из тьмы и убивал сильнейших, чтобы отделить голову, вырвать позвоночник и снять кожу с еще теплого тела. Неизвестно, чем народ науа[2] накликал эту беду. Или же это было благословение… Он спустился с небес и повелел поклоняться ему, и науа склонились перед его силой и могуществом. Он потребовал кровавых жертв, и науа дали ему кровавые жертвы. Но божество не стало добрее и продолжало забавляться, одного за другим лишая мужчин голов.