Бестолочь, кстати, когда прознала о его прогулках (даром что самец ходил под скрытием, чтобы местные не доставали), повадилась его сопровождать. Еще и, паразитка такая, требовала, чтобы он был без маскировки, видно ей плохо, мол. Впрочем, после нескольких сеансов показательного рычания и пары выстрелов в воздух, мягкотелые смекнули, что ходить всей гурьбой вслед за «богом» и его «женой» не стоит. Они начали держаться на почтительном расстоянии, лишь с благоговением выглядывали из своих хижин, когда «божественная чета» изволила проходить мимо.
Только три особи отваживались не просто подходить к Раскату, а заявляться прямо в его опочивальню, причем происходило все это явно с подачи Бестолочи. Это были те самые старики, которые в самом начале «поженили» сына Зноя с местной — видимо, шаман и шаманка, — а также одетый вычурнее прочих упитанный самец средних лет, как догадывался Раскат, — вождь этого племени. Они являлись по одному или же все вместе, всегда приносили какие-то подарки (которым яутжа при всем желании не мог бы найти применения), а потом что-то говорили. Бестолочь стояла рядом и делала вид, что передает их слова своему «супругу». Раскат на всякий случай в такие моменты просто стоял молча, чтобы мелкая не вздумала и его слова как-то им переводить. А то, чего доброго, оказалось бы потом, что по его милости подающая надежды цивилизация мягкотелых сама себя угробила.
По вечерам у аборигенов случались праздники. Бестолочь всякий раз тянула Раската смотреть и он поддавался, но с условием, что смотреть они будут с вершины пирамиды. Хотя, судя по расстроенному виду малявки, ей очень хотелось пойти к кострам и танцевать полуголой вместе с сородичами.
— Ну так иди и пляши на здоровье, я отсюда погляжу, — каждый раз, закатывая глаза, говорил Раскат, только она без него ни в какую не шла, продолжая липнуть к своему ненаглядному «супругу», но при этом неизменно притопывая на месте в такт незамысловатой музыке.
С приходом ночи они возвращались на ложе. Сын Зноя обнимал самочку за бедра и утыкался жвалами в ее живот, как в мягкую подушку, а «женушка» ласково ворковала у него над ухом, перебирала гриву, вплетая между знаками почета нитки бус и перья пернатых тварей, и гладила своими маленькими ладошками шею, спину и плечи. Это были необычные ощущения, но… приятные. И Раскат непроизвольно начинал урчать от удовольствия, а после — быстро засыпал, чтобы наутро проснуться от первых солнечных лучей и все повторить с незначительными вариациями.
Он потерял счет дням, он совсем размяк… Он уже не помнил, когда в последний раз бывал на ночной Охоте, и трофеи уже давным-давно не пополняли его стену. Пожалуй, эти игры в бога зашли слишком далеко.
«Что я скажу Вожаку, когда придет время возвращаться? Какую информацию я передам клану? В чем моя польза, если я только и делаю, что валяюсь, ем да бесцельно брожу туда-сюда, еще и позволяя невиданные фамильярности самке дичи?» — как-то раз задался вопросом Раскат, осматривая свои немногочисленные трофеи. Гораздо больше за последнее время он принес шкур, которыми Бестолочь застелила полы и лежанку, и мяса, которое она с аппетитом съела. Его стараниями самочка, кстати, хорошо поправилась за последнее время. Но на этом достижения сына Зноя заканчивались. Тогда как у Пожара где-то там, по его словам, уже была стена из черепов… Хотя с момента того разговора самцы больше не виделись и на связь не выходили. Но почему-то складывалось ощущение, что сын Ясного своего не упустит.