Тенок достигла больших хижин к рассвету. Путь показался ей легким — легче, чем был всегда. Тропа словно бы сама ложилась под ноги, и какие-то неведомые силы как будто подталкивали в спину и поддерживали подобно добрым, заботливым рукам. Девушка шла и думала, что увидит, когда ступит в город богов, и что скажет, когда ее суженый встретит на пороге святилища. Пока она слабо представляла себе, как именно все произойдет, но почему-то почти не волновалась. Кто-то незримый словно шептал ей, что все будет так, как нужно, все будет хорошо.
Замечтавшись, Тенок сама не заметила, как дошла до границы плато, на котором высились большие хижины. Не заметила она также и того, что давно идет не одна…
Когда враждебный голос раздался совсем рядом, девушка вздрогнула и остановилась. Язык был ей незнаком, но Тенок сразу же поняла, что обращаются к ней. А затем она увидела кочевников [1].
Про них говорили в деревне, ими пугали детей, их боялись, но видеть — почти никто не видел. Лишь торговцы, ходившие до дальних поселений, приносили вести о то, что здесь и там на мирных жителей нападало некое племя, поклоняющееся страшным идолам и практикующее кровавые жертвоприношения, в том числе и человеческие. Их боевой раскрас устрашал, а копья, топоры и луки не знали промаха. Встреча с ними сулила погибель.
Несколько чужих мужчин окружили Тенок, и вид их девушке не понравился. Их лица были неприятны — как будто грубо вытесаны из дерева. И выражения этих лиц тоже отталкивали, так как воплощали собой одновременно жестокость и похоть. На щеках мужчин горели алые полосы, и набедренные повязки имели грязно-бурый цвет, как будто их окрашивали живой кровью. А в спутанных волосах трепетали на ветру перья священных птиц.
Кочевники попытались подойти к Тенок, и Тенок бросилась бежать. Ее схватили за платье и порвали его, но девушка вырвалась и, бросив котомку с пищей, понеслась что есть силы к спасительному подножию обители богов. Именно там ее и настигли двое чужеземных воинов. Ее повалили наземь, и начали заламывать руки, но Тенок ухитрилась вывернуться и начала карабкаться по ступеням. Ее уронили снова, разбив подбородок о каменные плиты. Потом первый мужчина схватил ее за лоб и задрал голову к небу, а второй приставил к горлу острый нож…
Казалось, все кончено, но внезапно Тенок увидела его. Вернее, сначала услышала. Громовой рык, превосходящий рычание десяти ягуаров, сотряс вековые стены, и кочевники, устрашившись, замерли. Гигантская безликая фигура, возникшая словно бы из ниоткуда, медленно приближалась к ним, и лучи восходящего солнца пронизывали ее, заставляя сиять в десять раз ярче, чем само сонное светило.
«А вдруг я сгорю?» — «Не бойся!» — вновь прозвучало в голове у девушки. В этот же миг хватка убийц ослабла, и Тенок бросилась к своему спасителю, чтобы обрести защиту у его ног.
Божество, в свою очередь, как будто не обратило на нее внимание. Оно снова издало звериный рык и двинулось к кочевникам. Тогда Тенок продолжила карабкаться наверх, чтобы укрыться в святилище. Оборачиваться было страшно. Не обернулась она и тогда, когда за спиной раздался предсмертный хрип пронзенного насквозь чужака.
— Это моя добыча была, — злобно прошипел Пожар, сверля Раската взглядом. Сыну Ясного было от чего сердиться: перепуганные мягкотелые оперативно сбежали в лес, оставив охотника ни с чем. А сын Зноя в это время преспокойно заколол отличный экземпляр и теперь без зазрения совести свежевал его прямо на постаменте пирамиды.
— Он бросил мне вызов, — невозмутимо продолжая чистить череп, объяснил Раскат. — Не веришь — запись могу показать.
— Да пошел ты! — гневно выплюнул Пожар. — Все, хватит, здесь мы расходимся. Не хватало, чтобы ты и дальше у меня лучшие трофеи уводил!
— Пожар, не кипятись, рано еще расходиться, — сын Зноя все-таки оторвался от работы и умиротворяюще застрекотал. — Ну какой же он лучший, да ты глянь только, кожа да кости. Я его отпугнуть хотел, а он сам на меня попер, что мне было делать?
— Не лезть! — Сын Ясного с гневным клекотом развернулся и зашагал куда-то в неизвестном направлении.
— Да стой ты! — привстав, попытался задержать его Раскат.
— Слушай, отсохни, ладно? — огрызнулся товарищ, сопроводив свои слова неприличным жестом.