И все же самым страшным испытанием для нее стало хождение в душевую, хотя; казалось бы, это событие могло скрасить монотонность ее повседневного бытия. Она приходила в ужас от одной только мысли, что они снова пустят кипяток. В первый раз после того, как ее ошпарили, она храбро прошла по всем коридорам, прижимая к груди полотенце и повторяя себе, что ничуть не боится. В конце концов, если уж ей суждено умереть, неужели не все равно, какая ее ждет смерть?
Но, открыв дверь кабинки, она застыла, не в силах двинуться с места. Дрожь сотрясала все ее тело, коленки подгибались. Только усилиями двух надзирательниц удалось запихнуть ее в кабинку. Она кричала, цеплялась руками за дверь. Включили воду. Вода была чуть тепловатая.
Позже, уже в камере, Зоя сама себе подивилась. Ей казалось, она смирилась с мыслью о смерти. Чего же тогда она так испугалась душевой? Выходит, она все же хочет жить.
Теперь она целыми днями повторяла по памяти сценки из своих фильмов. Надо было хоть чем-то заняться, услышать человеческий голос, хотя бы свой собственный. Ее аудиторией стали два глаза, неотрывно следящие за ней сквозь оконце в двери. Она играла для этих двух глаз, стараясь достучаться до чувств зрительницы. Сможет ли она заставить ее засмеяться? Или заплакать? Нет, глаза неизменно оставались бесстрастными.
Когда Зою в очередной раз повели в душ, ее снова охватила дрожь, но все же она заставила себя войти в кабинку. Температура воды опять оказалась вполне приемлемой.
Однако на третий раз из душа полился крутой кипяток. Зоя кричала, не умолкая, пока воду не выключили. Когда открыли дверь, она билась в истерике.
К вечеру все ее тело покрылось огромными волдырями. Врач не пришел. О сне не могло быть и речи.
Наутро за ней явилась надзирательница. Зоя шла по коридорам, испытывая невыносимую боль от прикосновения к ожогам грубой тюремной одежды.
Войдя в кабинет, где проводили допросы, она увидела за письменным столом Абакумова, того самого человека, который допрашивал ее в первую ночь на Лубянке. Не поднимая головы от стола, он продолжал что-то писать. Зоя ждала стоя.
Наконец он посмотрел на нее.
— Ну как, теперь вы готовы разговаривать с нами?
— Я всегда была готова. Просто мне нечего было вам сказать.
— Ваше имя? Согласны ли вы назвать имя, под которым работали?
Зоя посмотрела в глаза на бесформенном и бесстрастном лице. Есть ли в них хоть какой-то интеллект? Неужели он и вправду верит в справедливость обвинений, предъявленных ей, или он сам же их и сфабриковал? Ей никогда не узнать этого.
— Нет никакого имени, — сказала Зоя, — потому что я никогда не была ни шпионкой, ни заговорщицей, ни кем другим. Мне неизвестно, из каких высоких инстанций исходят эти обвинения, но если вы занимаете достаточно большой пост, то знаете, что все они ложные. Знаете так же хорошо, как и я!
Абакумов бросил на нее презрительный взгляд.
— Ваш актерский талант и красноречие нам тут вовсе ни к чему. Нам от вас нужно только одно: имя, под которым вы работали.
— Сколько же раз мне повторять: у меня не было зашифрованного имени, потому что я никогда не была...
Абакумов поднялся и наклонился к ней через стол:
— Вы хоть понимаете, какую глупую ведете игру? Вы изменница родины. Вас могут расстрелять. Я предлагаю вам маленькую надежду.
Зоя кивнула:
— И я бы воспользовалась ею, если бы могла. Но у меня нет другого имени, поэтому я не могу.
Он снова сел.
— Тогда запомните — запомните, прежде чем умрете: во всем виноваты только вы сами.
— Наверно, я в любом случае умру, но по крайней мере знаю, что умру не солгав.
Абакумов вызвал надзирателя.
Судя по крошечным царапинкам на стене, с того дня, как ее водили к Абакумову, прошло две недели. Постоянное молчание и бессонница пагубно сказывались на ее нервах. Только этим Зоя много лет спустя объясняла то решение, которое она совершенно неожиданно для себя приняла.
Однажды утром она подошла к двери и изо всех сил забарабанила по ней. Она стучала не переставая, пока не появилась надзирательница.
— Я хочу видеть своего следователя, — заявила Зоя.
— Когда вы понадобитесь, за вами пришлют, — покачала головой надзирательница.
— Нет! — крикнула Зоя так громко, что надзирательница обернулась, не успев закрыть дверь камеры — Скажите ему, мне надо что-то сообщить ему. Что-то для него важное.
Через несколько минут надзирательница вернулась. Зою привели в кабинет Лихачева. Он кивнул ей: