— Доброго дня, дед Ронго, — поклонился артист, — рад видеть вас в добром здравии.
— Скриплю помаленьку, — ухмыльнулся дворник с полномочиями садовника. Он любил таким необычным образом обозначать свою должность в гостинице, — а то ведь вы – молодёжь, каковы? Здесь сделали, тут позабыли, там ворон считали.
— Кенма служит у вас ещё?
— Служит, куда ж он денется! Хотя ему в пору в газете работать, всегда на острие любых событий. Иногда мне кажется, — дед Ронго подался к собеседнику и перешёл на доверительный шёпот, — кто бы где в «Радости» ни чихнул или кто кого ни вы…, — он хохотнул, проглотив нецензурное слово, — наш Кен в курсе дела.
— Сейчас он на работе? – спросил Хотару.
— На месте, где ж ему быть-то, там! – дед махнул садовыми ножницами в сторону главного здания, — он в позапрошлом году попытался к обеду приходить, отговорился, мол, всё одно – бар в первой половине дня не работает. Так ему госпожа управляющая такую трёпку задала, что с тех самых пор он каждый божеский день, как штык ровнёхонько в десять часиков открывает входную дверь с должным почтением к своему рабочему месту и людям, что с чтят традиции предков. Сам-то как? – покрасневшие глаза старика прищурились.
— Пойдёт, дед Ронго, пойдёт, — отмахнулся Хотару.
— Ясно, ясно. Надеюсь, в драку по всякому поводу и без не кидаешься? Почтенным господам в рожу, извиняюсь, в лицо не плюёшь?
— Не плюю, — сморщился в душе артист, — ну, бывай, дед.
Кена он сперва даже не узнал. Из растрёпанного, похожего на задиристого воробья, парня тот превратился в статного молодого мужчину с тонкой полоской усов и зализанными назад волосами. Модная рубашка, форменный, пригнанный по фигуре жилет и белый, без единого пятнышка фартук довершали образ. Видимо, — подумалось артисту, — бармен полагал, будто намазанные специальным, сверкающим гелем волосы вкупе с дурацкими тоненькими усиками придают ему вид столичного модника, но на деле он здорово смахивал на сутенёра средней руки. Не хватало лишь сигары в уголке рта.
— Какие люди! – воскликнул он, будто только и делал, что ожидал прихода друга детства, — какими судьбами в нашей глуши столичный артист утро своё проводит? – продекламировал он на манер чтеца классической поэзии.
Хотару знал, что в школьные годы Кен играл в каруту, и ещё с той поры любит по поводу и без вставлять цитаты из сборника «Искорки поэзии». В случае, когда цитат не хватало, придумывал сам стихотворные строчки и читал их с таким чувством и вдохновением, что несведущие люди принимали всё за чистую монету.
— Вот решил проведать старых друзей, — с аристократической небрежностью бросил Хотару, — ностальгия, видишь ли, злая тётка. Она регулярно и изощрённо подносит пирожки твоих воспоминаний.
Кен засмеялся, оценив каламбур друга. Их учитель по артанскому любил пословицу про голод, который никак уж не является твоей доброй родственницей и не поднесёт тебе пирожка.
— Ну, здравствуй, Светлячок! – он протянул руку, и Хотару с удовольствием её пожал, — я жутко рад снова видеть твою красивую, правда, чуток округлившуюся физиономию.
— Взаимно.
— Выпьешь? – изогнул подбритую бровь бармен.
— Если только пива. Надеюсь, у вас оно холодное?
— Обижаете, господин клиент! – воскликнул Кен, жестом фокусника извлекая пару высоких бокалов, — в «Зелёной радости!» первоклассные охлаждающие заклятия, — хвастливо проговорил он и наполнил бокалы тёмным пивом.
— Если можешь, пошли присядем, — предложил Хотару, — в ногах правды нет.
— Отчего же не присесть? – вышел из-за стойки друг детства, — по такому случаю можно. Да и управляющая куда-то с самого утра уехала. Так что, давай, — он прихватил с собой тарелочку солёного арахиса.
Вкус этих орехов, которые в качестве комплимента предлагали клиентам бара, Светлячок помнил с самого детства: сладко-солёная корочка из кокосового молока прятала в своей середине вкуснейший, хитрым образом обжаренный орешек. Он помедлил, вспоминая это ощущение, потом отправил лакомство в рот и надкусил глазурь.