Артист опустился на подушки, вежливо поклонился публике и стукнул веером по доскам сцены. Музыка смолкла, и зазвучал чарующий голос, который навсегда запал в душу травницы. Конечно, тогда она не запомнила рассказ о незадачливом охотнике, который решил возвыситься и войти в круг знати посредством покупки чрезвычайно дорогого ружья. Нэко потом нашла и выучила миниатюру наизусть, а тогда она вместе с залом хохотала над тем, как Хотару, прищурив большие красивые глаза, изображал придирчивого покупателя в оружейной лавке, коего интересовал лишь внешний вид оружия, стоимость инкрустации, а главное — фирменный футляр. А то, как он отмахнулся от предупреждения о сильной отдаче, было настолько органично сыграно, что на мгновение все, включая замершую от восторга девочку с коротко остриженными волосами, увидели на сцене страдающего отдышкой мужчину средних лет, с въедливой настойчивостью заставляющего продавца отвечать на свои глупые вопросы.
Нэкоми вполуха слушала о том, как незадачливый соискатель влиятельных друзей разузнал, какая дичь наиболее востребована в ресторациях, и отправился на охоту в надежде покрыть хотя бы часть расходов на ружьё, которое ему было не по карману. Девочка с восторгом смотрела на красивое, одухотворённое лицо артиста, на его чуть пухлые губы, заметила, что от длинных ресниц ложатся тени, а на бледных щеках от возбуждения появились пятна румянца. Пальцы, сжимавшие веер были длинными и тонкими. Нэкоми подумала, что, наверное, так и выглядят кицунэ́ – духи лисиц-оборотней, сопровождающих богиню плодородия. За этими размышлениями она пропустила мимо ушей финал истории, что читалась со сцены. Лишь потом она узнала, что охотник, поскольку ему не хватило денег приобрести собаку, решил отправиться на охоту на лодке и при первом же выстреле отдача (а о ней его предупреждал продавец) вышвырнула его из лодки вместе с ружьём, которое выскользнуло из рук и нашло свой вечный покой на дне реки в густых зарослях тростника.
Дед Широ дал ей белую хризантему и подтолкнул к сцене. Нэко на дрожащих ногах приблизилась к сидящему кумиру и вся пунцовая от смущения протянула ему цветок. Светлячок вежливо поблагодарил и даже улыбнулся, от чего на его щеках появились ямочки.
С представления Нэко уходила притихшая. Она не посмела поднять глаза на Светлячка, когда дед Широ подошёл поздравить артиста с удачным дебютом. Она подумала лишь, что Хотару Эдзи высокий, а ботинки у него сравнительно небольшого размера. Потому как она весь разговор смотрела на ноги и жутко боялась ещё раз встретиться с взглядом прекрасных серых, как пыль дорог, глаз.
Уснуть она смогла лишь перед самым рассветом. Девочка решила, что Хотару Эйдзи и есть тот единственный, особенный мужчина, которого она будет любить всю жизнь. Спустя несколько лет Хотару шумно разругался с Восточной Ассоциацией ракуго и отбыл в столицу. Но это не помешало Светлячку занимать всё сердце девушки, не оставив более места ни для одного другого парня. Нэко решила, твёрдо и безоговорочно решила, стать знаменитой травницей, добиться успехов в своём ремесле. И однажды, когда она станет взрослой (и, как она надеялась, красивой) женщиной, она придёт на концерт Хотару Эйдзи с огромным букетом белоснежных хризантем. И после представления точно также, как когда-то подойдёт к сцене и протянет ему букет. Возможно, он не вспомнит о своём первом выступлении и уж точно не проассоциирует нынешнюю Нэко с той конопатой тощей девчонкой, что не сводила с него восхищённого взгляда. У них всё будет заново. После представления он пригласит травницу поужинать, и тогда, при свете свечей и под красивую приглушённую музыку, которая непременно должна играть в столичном ресторане, Нэко расскажет Светлячку о своей любви. Что произойдёт дальше, представлять было стыдно даже наедине с собой. Поэтому травница старалась в своих мечтах не заходить далее ужина.
Только однажды, лет в пятнадцать, она обмолвилась о своих чувствах подруге. Тайко принялась расспрашивать, и по ходу откровений её лицо принимало всё более и более скептическое выражение. Когда же травница поведала о своём плане завоевания сердца Светлячка, подруга побарабанила пальцами по ручке кресла (они коротали время у неё в спальне), потом проговорила: