— Они великолепны, правда? — сказала она, когда заметила его взгляд.
— Несомненно. — Он все еще стоял посреди комнаты, а Шарлота уже расположилась на винно-красной софе, отороченной золотым бисером.
— Мне нравится слушать, как шумит море, — сказала она, и на мгновение тревога на её лице сменилась мечтательной грустью.
Кристоферу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она говорит о шуме внутри ракушек, а не за окнами замка.
— Но ведь море у тебя прямо за дверью. Неужели природа тебе нравится меньше, чем её подражание?
— Хочешь, я скажу откровенно? — Она взглянула на него и принялась обеими руками растирать щеки. — Я ненавижу море. Во мне все сопротивляется, когда приходится доверяться лодке, этой тонкой стенке между мной и водой. Море пугает меня. Эта бесконечность и эта глубина… Боже мой, мне становится плохо уже от одной мысли о нем. Я, наверное, единственный житель этого замка, который благодарен за мозаичные окна. С ними не нужно постоянно выглядывать наружу, на эту серую однообразную пустыню. — Она встряхнула головой, словно отгоняя от себя эту картину. — Волны, волны до самого горизонта. Море чуждо нам, людям, а с каждой ракушкой я приобретаю его часть, и я могу с нею делать все, что хочу. Я могу её разбить, и тогда море исчезнет. Не смотри на меня так, Кристофер, это правда! В каждой ракушке заключено немного моря, любой его может услышать. Когда мне хочется, я могу слушать голоса океана, но я также могу заставить их замолчать навсегда. Ракушки помогают мне справиться с этим островом, с этим морем, которое его окружает. Ракушки дают мне власть над морем… и над страхом. — Она робко, если не стыдливо, улыбнулась. — Иногда я чувствую себя очень беспомощной.
Он знал, что это был не очень подходящий момент, но все же тихо спросил:
— Ты поэтому ходишь с Фридрихом на кладбищенский остров?
Черты ее лица, еще недавно мечтательные и печальные, расплылись. Вся краска ушла с её щек, словно смытая мылом, её взгляд стал хмурым и ранимым.
— И давно ты знаешь об этом?
— Достаточно давно. Больше трех месяцев.
Она безуспешно попыталась вложить в свой голос строгость. Вместо этого он прозвучал пронзительно отчаянно.
— Тебя это не касается, Кристофер: Это никого не касается.
— Но других это могло бы заинтересовать.
Она молчала почти минуту и наконец поняла, что он хотел этим сказать. Он не был, как она вначале предположила, ошеломлен своим открытием, и не испытывал чувства горечи по этому поводу.
Силы небесные, возможно ли это? Неужели он хотел, после всего, что она для него сделала, шантажировать её? Эта мысль была так отвратительна, так абсурдна — и все же так очевидна. Как она могла так сильно ошибиться в нем, так глупо просчитаться?
От Кристофера ничто не могло укрыться в её лице, в каждом движении, в каждом вздрагивании её черт. Он казался себе омерзительным, низким, но при этом ощущал власть, которую благодаря этому приобретал, чувствовал силу, видел свои возможности. Чтобы быть как Нестор, он должен был так поступить. Это был единственный путь, единственно правильный путь.
— Боже мой, Кристофер, ты что угрожаешь мне? — Это были всего лишь пустые слова, в сравнении с тем, что она чувствовала на самом деле. Возмущение, но еще нечто, напоминающее разочарованную любовь.
— Нет, — ответил он, внутренне пошатнувшись в своей самоуверенности. — Я ничего не расскажу ему об этом. Я должен тебе эту услугу.
— Эту услугу? — Её голос, казалось, вот-вот сорвется. — Боже милосердный, я забрала тебя из приюта, сюда, в этот замок, в эту…
— Семью? — перебил он её. — Ты что, не видишь, что творится вокруг тебя? Твой муж прячется от света, Ауру отправили в интернат, Даниель — не более, чем выгоревшая изнутри развалина. А Сильветта… она любит каждого, кто с ней честен, но ведь ты не из их числа.
— Что ты хочешь этим сказать? — Шарлота готова была впасть в истерику. — Что, черт возьми, ты хочешь сказать? Тебе что, Аура об этом рассказала?
«Аура знала об этом? Как раньше не догадался».
— Нет, — тихо сказал он, — но неужели ты и вправду думаешь, что это не очевидно для каждого, кто знает о твоей маленькой любовной интрижке? Неужели Нестор в самом деле верит, что он отец Сильветты? Господи боже, да на неё стоит только взглянуть, чтобы узнать правду.