— Хотя... — произнесла наконец Вера. — Он сказал мне однажды, что его поразили мои глаза, когда он первый раз меня увидел... В них не было ни страха, ни заискивания. Он сказал, что его поразило то, что он впервые видел человека, который выглядит естественно, таким, какой он есть, когда на него не давят обстоятельства, тревога, нет желания понравиться...
Вера замолкла, потом усмехнулась.
— Почему ему так показалось? Знала бы ты, сколько страха и тревоги во мне тогда было на самом деле. Видимо, я была очень отчаянной, что выглядела настолько отважной.
Она снова усмехнулась и снова замолчала. Слышно было, как тикают часы в зале, как бьет дождь по крыше, и где-то вдалеке разрываются небеса. Мама погрузилась в воспоминания, а Эона не решалась прервать их своим оглушительным признанием.
— Слышишь? Твой Балбес вернулся! — произнесла мама неожиданно, так что Эона слегка вздрогнула.
За парадной дверью было слышно настойчивое, неприятное мяуканье Ахиллеса.
Эона быстрым шагом дошла до двери, взялась за ручку.
— Не пускай его, на руки возьми, — услышала она мамин голос. — А то он тут затопчет все! И я стану его личным Гектором!
«Гектором? При чем тут Гектор?»
— Ахилесса сразил Парис! — крикнула Эона.
— Тем более! — крикнула в ответ Вера. — Натаскает мне тут грязи — ему конец!
Мяуканье за дверью прекратилось. Эона присела, чтобы не дать прошмыгнуть коту, опустила ручку двери и медленно потянула ее на себя. За образовавшейся щелью сидел намокший, взъерошенный, достаточно упитанный кот лоскутного окраса — смесью черного и рыжего волоса с белыми «заплатами» по телу. Он яростно вылизывал шерстку на левом боку, не обращая внимания на звук двери. Снаружи, за крыльцом, по исчезнувшей под лужей тропинке неистово лупил дождь из крупных, как виноградины, капель.
— Кс-кс-кс! — позвала Эона.
Ахиллес оторвался от своего занятия и задумчиво поглядел на нее. Он жалобно и громко мяукнул во весь зев своего рта, потом начал облизывать переднюю левую пятку.
Эона протянула руки и взяла кота.
— Какой же ты мокрый! — воскликнула она.
Она приоткрыла дверь, немного вышла наружу и несколько раз встряхнула кота. Ахиллес замер, не дергаясь, но Эона почувствовала, что такое фамильярное обращение ему не по душе.
— Мама, принеси мне что-нибудь обтереть его здесь! Сразу не подумала!
Послышалось мамино ворчание и некоторая суета.
— За дверь хотя бы занеси! Что держишь его снаружи!
Эона затащила кота и села на невысокую скамеечку справа от двери. Она держала его одной рукой, а другой — гладила по мокрой голове, на которой шерсть торчала словно наэлектризованная. Ахиллес прикрыл глаза и довольно мурчал, не двигаясь, каждый раз ожидая новой порции ласки.
Жил он у них уже три года. Котенком его никто не хотел брать — не всем нравился его окрас и еще — из всего помета он единственный родился с дефектом на правой задней ножке, из-за чего прихрамывал. Кто-то сказал, что это из-за аномалии сустава в районе ахиллова сухожилия. Так и возникло его прозвище. Хромота, впрочем, не помешала стать ему достойным представителем своего вида — здоровым, упитанным, и гонять мышей, птиц, прыгать по деревьям, и кричать под окнами соседей в начале весны.
Мама принесла старую эонину майку.
— Ну что, давай приводить тебя в порядок, — улыбнулась Эона.
Улыбнулась и Вера: она стояла рядом, держа левую руку поперек груди, а другую прислонив вертикально, и ладонь при этом стала опорой для подбородка.
— Ну и где ты гулял три дня, Балбес? — мама почти никогда не называла его Ахиллесом, редко. — Видишь, как промок! — по-доброму пожурила она его.
Кот, глядя на хозяйку, благодарно промурчал в ответ.
***
Эона почистила зубы, набрала полный рот воды, чтобы прополоскать. Глядя в зеркало, она думала о том, что завтра точно расскажет о Маркусе. Ей, с одной стороны, было от чего-то очень страшно рассказывать об этом новом в ее жизни, с другой — ей был очень нужен мамин совет: как быть дальше. И еще мамино разрешение сходить в кино. Поэтому она «выпросила» у Маркуса лишний день — до послезавтра, чтобы собраться с духом. Она знала себя: могла решающий момент откладывать до последнего, а потом так и не решиться, или сделать все так сумбурно, коряво и некрасиво, что потом несколько дней не находила себе места, думая о том, как лучше было бы сделать.
Она сплюнула воду, снова посмотрела на себя. Глядя на свое худое, вытянутое лицо с редкими, но крупными веснушками, вьющиеся темно-русые волосы, спускающиеся до самых лопаток, она видела отца. Только глаза были мамины — зеленые, как драгоценные камни. У отца они были серыми. Внутреннему взору предстал образ папы: худощавый, лысый, с вытянутым лицом и теплой улыбкой, в свитере и черных штанах, он протягивает руки к ней, а она смеется, и неумело, неуклюже идет к нему. Самое отчетливое воспоминание детства — до жизни на Земле.