«Кого я приводила? Когда? Это он сам все выдумал», — растерялась Ильсеяр и сделала вид, что ничего не понимает:
— Знала бы, так сказала, дядя. Чего мне скрывать…
Начальник потерял всякую надежду на добровольное признание Ильсеяр. Его маленькие крысиные глазки зло блеснули под стеклами очков. В эту минуту где-то очень далеко загудел пароход. Ильсеяр обрадовалась гудку, точно человек, который после долгой слепоты увидел свет, и, забыв, где она находится, вскрикнула:
— Пароход!
«Вовремя напомнила, — подумал начальник. — Теперь уж я заставлю тебя заговорить». И ласково произнес;
— Да, пароход. Слушай, детка, а ты была там, когда пароход на мель сел?
«Вот ты какой хороший…» — подумала Ильсеяр, а сама как ни в чем не бывало ответила:
— Была.
— Откуда же там партизаны появились?
— Кто их знает…
— Ну ладно, ладно, — махнул рукой начальник, будто ему был безразличен ответ Ильсеяр. — Тебе, конечно, известно, кто позвал партизан. Просто ты мне не доверяешь. Так ведь?
— Нет, дядя, не так.
— Нет, так.
— Вовсе нет. Я и не заметила, как партизаны пришли. Спала я тогда… И папа и дедушка тоже спали…
— Ну зачем ты скрываешь! И, главное, от кого скрываешь…
— Зачем же я стану говорить, чего не было…
Тут в кабинет вошел часовой, доложил начальнику, что его ожидают в штабе. Начальник взглянул на часы и, увидев, что опоздал, разозлился. Ему уже было жалко потраченного на «эту упрямицу» времени, и он резко спросил:
— Значит, ты не хочешь ответить на вопросы?
Ильсеяр жалобно посмотрела на начальника:
— Я сказала правду, дядя.
— Смотри, детка, если будешь так упрямиться, я рассержусь и уж потом не отойду. Видела, как я с казаками расправился? Подумай и скажи, где живут люди, которые ходили к вам?
— Ничего я не знаю, дядя.
— Не знаешь?
Зазвенел колокольчик. Опять в дверях появились стражники… Начальник, чуть не топая ногами, закричал:
— Немедленно прекратить лечение старика! Привезти его из больницы и всыпать еще двадцать плетей! Солдат, посланных на поиски тела бакенщика, вернуть! Быстро!
— Слушаюсь, господин начальник! — рявкнули в один голос стражники и вышли.
— Вот так, деточка, — с издевкой произнес начальник. — Мы только с хорошими хороши…
У Ильсеяр потемнело в глазах. Она закрыла руками лицо и, припав к стене, заплакала. При мысли о том, что будут бить деда, на котором и так не было живого места, ее охватил ужас. А тело отца…
Ильсеяр с мольбой повернулась к начальнику:
— Не делайте, пожалуйста, этого. Я ведь ничего не знаю.
— Не знаешь? Что ж, зато теперь узнаешь. Идем со мной! — Начальник выдвинул ящик стола и вынул оттуда ременную плетку. — Не хочешь добром, мы найдем, как заставить тебя признаться…
Пройдя узким темным коридором, они вошли в холодную и сырую, как погреб, камеру, освещенную только коптилкой.
Ильсеяр едва разглядела там расхаживавших из угла в угол двух здоровенных людей.
Завидев Ильсеяр, они оба повернулись к ней, потом спокойно сняли со стены плети. Ильсеяр отшатнулась и прижалась спиною к стене.
— Снимай платье, щенок! — приказал ей начальник. — Снимай!
Ильсеяр испугалась и смутилась одновременно.
— Снимай, говорят тебе!
— Ведь я…
— Снимай!
Ильсеяр, плача, сняла платье. Ее худенькие, почерневшие на солнце плечи тряслись от рыданий. Она опустилась коленками на холодный пол.
Начальник, хромая, приблизился к ней.
— Если хочешь, чтобы мы остались твоими друзьями… Смотри, еще не поздно…
Ильсеяр не ответила.
— Ну!
Ильсеяр продолжала молчать.
— Скажи пожалуйста, сколько упрямства в этом щенке, а? Ну, скажешь или нет?
— Не знаю я ничего.
— Ложись!
Ильсеяр закрыла руками лицо и повалилась на пол.
Плетка змеей взвилась над ней и ожгла щуплую спинку. Ильсеяр вся сжалась.
Подыскивая место помягче, плетка взметнулась, задержалась на миг и, не найдя его, вытянулась еще раз вдоль лопаток.
Впервые испытавшая такую дикую боль, Ильсеяр дрогнула и застыла как в столбняке. Она долго не могла перевести дыхание, а потом судорожно глотнула воздух и заплакала.
— Может, теперь у тебя язык развяжется?
Ильсеяр, продолжавшая лежать ничком, лишь покачала головой.
Начальник выплюнул на Ильсеяр разжеванный окурок папиросы.
— Встань!
Ильсеяр шевельнулась, но встать не смогла.