Работа кипела.
Но, когда принялись за сборку, дело пошло медленнее. А с замком и вовсе застопорилось. Боевая пружина никак не желала влезать в замок. Тут, конечно, нужны были и сила и сноровка. Пружина же, будто чувствовала, что правая рука у Уметбаева не действует и что опыта у него тоже маловато, — все баловала: то вырывалась из рук, то в самый момент, когда, казалось, уже все в порядке, выскакивала из замка. Словом, для руки, которая с трудом закручивала даже цигарку, эта работа была очень трудной.
Прежде у Ильсеяр бывали дни, казавшиеся ей такими долгими, что она с сомнением посматривала на солнце: не остановилось ли оно? Она как-то поделилась своими подозрениями и с лесником Андреем.
Тот засмеялся:
«Солнце? С ним это иногда случается, заглядится на красивую девчонку и стоит смотрит. Наверняка ты ему на глаза попалась…» — сказал он.
«А бывает, солнце слишком быстро заходит, правда, дядя Андрей?»
«И это бывает. Увидит, что в Белой девочка-чумичка купается, возьмет и закатится».
«Ну да?..»
«Так и делает».
Когда Ильсеяр немного подросла, она поняла, что дядя Андрей подшутил над ней, и даже обиделась на него.
А вот теперь занятой делом Ильсеяр представлялось, что солнце зашло гак быстро, точно пристанские крючники зацепили его крюком и стащили с неба. Вон уже и нет его! Над Белой сгустились сумерки, а пулемет все еще не был собран. Они с дедом Бикмушем зажгли бакены. Старика после вкусной жирной ухи, сваренной с луком и перцем, стал одолевать сон. Чаем из сухих листьев его уже нельзя было перебороть.
— Ты иди спать к себе в горницу, мы к себе, — сказал дед Бикмуш Уметбаеву. — Есть у меня верный человек. Старый солдат. Ежели он еще не успел податься к партизанам, я на рассвете найду его. Он-то уж знает его язык, — кивнул старик на пулемет.
— Вы идите, а я еще повожусь, — отказался уходить Уметбаев.
Дед Бикмуш с Ильсеяр направились было к будке, да старик тут же повернул обратно.
— Не выйдет так… Как же ты один? — сказал он, задумываясь. — Вот что. Ты, внучка, останься помогать Джумагулу. А я возле будки посижу. Только, смотрите, осторожно. Ежели что — я крикну: «Хватит тебе, внучка, возвращайся, завтра найдешь. Кому нужна твоя сломанная гребенка!» Ладно?
— Замучаешься ты, дед Бикмуш. Лучше ложись, поспи.
Старик только рукой махнул.
Втроем они вбили по краям ямы заготовленные днем колышки, натянули на них сшитое из мешков полотнище, а сверху набросали веток и травы.
— Ха-а, не хуже шатра Салават-батыра получилось.
Уметбаев опустился возле пулемета на колени и снял свою куртку с фонаря. В яме сразу посветлело.
— Спасибо, дед Бикмуш, ты уж иди к себе. А ты, Ильсеяр, подержи-ка вот это…
Долго они трудились так. Но вот Джумагул заметил, что Ильсеяр частенько позевывает, и велел ей прилечь.
— Когда понадобишься, разбужу.
Ильсеяр не стала противиться, легла в сторонке и укрылась курткой Уметбаева. Уметбаев поднялся, выглянул из ямы и, провожая глазами убегающий за облака месяц, произнес про себя:
— Интересно, молодой это месяц или на ущербе?
Собственно, не так уж это было ему интересно. Не все ли равно юному партизану, зародился месяц или уже убывает?
Джумагул бросил взгляд на Ильсеяр: спит.
Однако Ильсеяр не спала. Ей уже давно расхотелось спать. Она просто лежала и смотрела из-под куртки на Уметбаева.
А тот, из боязни ли, что могут заметить их, или пожалел керосин, убавил свет в фонаре и опять занялся замком.
Сначала, чтобы не разбудить Ильсеяр, он возился тихо. Потом, собрав все силы, принялся вставлять пружину в замок. Нажимал здоровой рукой на пружину, а раненой придерживал замок. Рука, вероятно, сильно болела. Лицо Джумагула исказилось, но он продолжал свое дело. Пружина уже не раз выскакивала из гнезда. Как-то даже больно ударила Джумагула по плечу.
Дед Бикмуш, когда у него что-нибудь не ладилось, всегда ругался, поминал всех чертей и отплевывался. Уметбаев же не выругался, не плюнул и ни одного черта не вспомнил. Взял отскочившую пружину и снова начал налаживать замок.
На воле поднялся ветер. Заморосил дождь. Наступила полночь. А Ильсеяр лежала, борясь со сном, и все наблюдала за Уметбаевым. Она и восхищалась им, и жалела. Ей хотелось сказать ему: «Ложись, Джумагул-абы, устал ты», — но она постеснялась. Наконец девочка решительно поднялась.