— Попроси меня о помощи сам, — сказала мама и улыбнулась. Эту тонкую улыбку можно было снять, как серп, и резать им каменный грот, словно свадебный торт в ресторане.
Абаль промолчал. Только посмотрел на Ясмин самыми темными на свете глазами.
— Попроси, — сказала она. — Мама может помочь.
Абаль даже не стал делать вид, что колеблется, только дернул левым плечом, потому что правое промокло от крови.
— Помоги мне, мастер Гербе.
Мать несколько секунд цепко изучала его лицо, а после кивнула:
— Я помогу тебе, Абаль, сын Примула.
В голове Ясмин разросся бесшумный взрыв. Разрозненные, раскиданные приманкой по всему подсознанию пазлы памяти со скрипом выстраивали страшную схему. Сначала эйфорический смех— ей прислуживал сын Примула, ха-ха. Как он вообще оказался в роли слуги? После страх. Когда она вернётся, Примул любезно вынет из неё кишки и намотает на замечательный шест своего сына…
Они двинулись почему-то не к дому, а в лес.
— Перенесла туда лабораторию, — пояснила мама.
Она взяла Ясмин за руку, и та мгновенно перестала думать. Зачем? Какая разница? Ее мама была рядом, все прочие вещи не имели значения. Каким-то странным образом, она чувствовала, что ей нужно торопиться. Взять так много времени с матерью, сколько это возможно.
Абаль был важен. Но не настолько важен.
— Боишься, что-нибудь взорвется? — спросила она у матери.
Та кивнула.
— Помнишь, как взорвался торт на Рождение Эшли?
Рвануло знатно. Около матери тогда собралось шесть человек детей и каждый хотел что-то своё. Айрис любила безе, и чтобы из крема что-нибудь выпрыгивало, Мечтатель кисленькое и сюрприз, сама Ясмин хотела, чтобы из торта что-нибудь непременно росло и расцветало прямо на глазах… Торт неотвратимо превращался из вкусного в экспериментальный. Во всяком случае, мама предлагала проверить съедобность на собаке. В том смысле, что на Эшли.
Залу они сутки отмывали. Даже в коридор немного вылетело.
— Я с тех и сладкое ни разу не ела, — сказала Ясмин. — В Варде несладкие сладости.
Лаборатория оказалось неожиданно большой и светлой. Вход вёл внутрь земляного холма вниз, после несколькими пролетами вверх, и расцветал высоким бутоном светлой залы, окружённой стрельчатыми окнами. Должно быть на рассвете здесь волшебно красиво.
В стеклянной крупной колбе, шириной с аквариум, она увидела свои люфтоцветы, и со стыдом поняла, что просто забыла о них.
— Они… — начала она, но мама ее перебила:
— Позже. Сначала я осмотрю руку.
Едва они вошли, мама сразу же подвела Абаля к одной из длинных кушеток и строго сказала:
— Раздевайся, мальчик.
Мальчик пошёл красными пятнами, но спорить не стал. Расстегнул верхнюю застежку платья, а после повернулся к застрявшей в дверях троице.
— Я хочу, чтобы ты ушла, Ясмин, — сказал он.
Несмотря на очевидные физические признаки смущения, его лицо по-прежнему давало так мало информации, насколько это было возможно. А едва Ясмин молча развернулась к двери, добавил: — И вы двое проваливайте.
Абаль перестал соблюдать всякую видимость вежливости. Он — сын Примула, а они — все остальные.
— Мастер Гербе, — язвительно попросил Верн. — Заодно и голову ему проверьте. Ему папенькин венец на виски давит.
Хрисанф без рассуждений выдернул его из двери, как редис из грядки.
Глава 21
— Глупо ждать в саду, я проведу вас в дом. Его так перестроили, что, думаю, мы найдём пару-тройку гостевых комнат. Да и отобедать вам не помешает.
Ясмин повела их от леса к дому, но недалеко ушла. Верн без всякого стеснения взял ее за руку сквозь рукав под недовольным взглядом Хрисанфа и сказал:
— Ты объяснить нам ничего не хочешь?
Держал он ее крепко, но не больно, и Хрисанф никак не мог определиться, стоит ли начинать конфликт. Ясмин осторожно качнула головой в ответ на его взгляд. Мол, пока нет.
— Мы попали в погодную петлю, — осторожно сказала она. — Сколько бы мы не ждали в Чаровницах солнца, оно бы никогда не пришло. Мы вышли из этой петли только через эти испытания, и этот сад — единственное место в Чернотайе, которое находятся в такой же петле, только солнечной. Здесь метка напьётся силы всего за неделю.
Ясмин причудливо мешала правду с ложью, но только потому, что и сама не знала всю правду. Правда была не то, чтобы неприглядна, скорее слишком откровенна. Слишком обнажала слабости самой Ясмин.
— Ты лжёшь, — тяжело сказал Хрисанф.
На миг из его речи исчезли все уменьшительно-ласкательные. Стало понятно, насколько далеко он на самом деле отстоит от образа деревенского Иванушки, которым прикидывался в ведомстве.