Ясмин не почувствовала боли. Слишком много потрясений за одну минуту жизни.
Когда они вышли, Ясмин тут же нервно повернулась к мастеру Белого цветка:
— Кто это?
Ее мастеру не было даровано разрешение поднять голову, поэтому она так и вышла со склоненной головой. Выпрямилась все тем же неуловимо-музыкальным движением, какое следует при приветствии на взаимный танец.
— Ты о Примуле? — удивилась она.
— Да нет же! — нетерпеливо шепнула Ясмин. — Юноша, что стоял по правое плечо от него!
Шёпот получился слишком громким и больше похожим на задушенный вскрик.
Мастер не ответила, только посмотрела строго. После непродолжительного молчания ответила:
— Выброси эти глупости из головы, Ясмин. Он — сын Примула, самый юный мастер, покоривший одно из самых сильных орудий, который окажет часть Флоре из тотема Терна, едва она войдёт в брачный возраст.
Флора из тотема Терна… Ее милая гадкая соуровница с уклоном в самоутверждение за счёт более слабых противников. Что ж. У неё есть впереди четыре года до достижения ими брачного возраста.
У неё по-настоящему много времени.
Она проснулась от омерзительной чужой улыбки, растянувшей рот. Умершая Ясмин добиралась до неё во снах, которые теперь уже не были настолько однозначны. Фло не была добра к Ясмин, но и сама Ясмин открыто провоцировала, дразнила и загоняла соуровницу, которой и в голову не приходило, что она давно поменялась местами с жертвой. Поведение Фло носило черты детского буллинга, неизбежного в больших коллективах, тогда как Ясмин была по-взрослому хладнокровна и методична. Если бы она вошла в пустыню ещё раз, то уже не смогла бы открыто сказать, что невиновна.
Ну или смогла бы. Только потом пришлось бы рассказать, что она не Ясмин.
Она не сразу поняла, что кто-то гладит ее по волосам. Повернула голову и увидела маму.
— Разбудила? — виновато спросила та.
— Нет! — тут же яростно замотала головой Ясмин.
Закрутилась, заворочалась в белой постели, выбираясь из одеяла.
— Я ждала тебя и так боялась, что усну. Расскажи, как ты вернула руку Абалю.
К сожалению, Абаль оказался прав. Плата меткой возымела своё действие.
— Абаль сам вернул свою руку, но большего я сказать не могу, — мягко сказала мама. — Он оплатил мое молчание, и я не хочу возвращать ему плату. Но я могу восстановить твои люфтоцветы, они мне понравились.
— Это Ли, — глухо сказала Ясмин. — Клирия из тотема Ворслея, ее приютил тотем Вереска, а после предал. Отдал, как ремесленника на нашу операцию.
Мать, будучи одной из тех, кто помогал восстановиться погибшим вардовцам в Чернотайе, не могла не знать, каким образом они умерли. Не могла не знать, что ее собственная дочь приложила к этому руку.
— Я понимаю, — она сказала это одними губами, но Ясмин, конечно, услышала.
— Как будет дальше? — спросила Ясмин. — Я не знаю, что делает глава и не знаю, о чем ты думаешь, мам, но я хочу остаться с тобой, я больше никогда… Куда бы ты не пошла, я пойду с тобой, ладно?
Они обнялись, сжались, как две уютные кошки, и лежали в этом объятии, пока не уснули снова. Ясмин было снова десять, и она была счастлива.
Абаль обошёл весь сад, лес и осторожно исследовал дно озера. Не без тайн, но ничего особенного. А вот лаборатория, будучи открыта любым взглядам, несла в себе по-настоящему хорошие секреты. Чтобы открыть хотя бы один, нужно сидеть сутками, постигая извилистый пусть мысли мастера Гербе по мелким подсказкам, кратким запискам, экспериментальным смесям. Все ее тайны лежат у него перед носом, зашифрованные математическим письмом. У него нет этого времени. Даже сейчас.
Ясмин…
Он помнил, как она была шокирована, когда Хрисанф предложил убить его. Больше — она была в ужасе. И номер Семнадцать, которую Ясмин почти силой отцепила от себя, чтобы встать перед ней и закрыть от лилии. Где это видано? Номер Семнадцать, как бы это не случилось, была мертва, было бессмысленно спасать ее от песочной убийцы, даже наоборот — разумно использовать, как щит. Он бы использовал. А Ясмин не стала.
Он не привык себе лгать — она зацепила его. Семь лет он смотрел сквозь, а теперь видел ее одну. У него перед глазами были тысячи и десятки тысяч дней исследований, о которых Варда и мечтать не смела, а он лежал в лечебной камере, уставившись на луну. Мечтал, как сопливый цветок, переживающий гормональную бурю.