– Сто десять миллионов фунтов, – ещё громче ответил им Хаим, но кашлянув в кулак, заговорчески сбавил тон. – Ваш диптих купил директор-распорядитель Национальной галереи! Оказывается, вчера было секретное совещание в Палате общин с вынесением такого же секретного предписания: приобрести ваши полотна за любые деньги для величайшей галереи Британии.
Дорсет подлил сладенького Рамштайну:
– Подробности, расскажите подробности!
Торговец искусством поднял бокал и, масляно глянув на прелестных и сияющих девушек, потряс в воздухе ладонью, словно веером:
– Ах, что это был за торг! Любо-дорого! После десяти миллионов большинство отпало, а когда цена возросла до пятидесяти – осталось лишь четверо, которые бились насмерть. Итог вы уже знаете.
– Ну что, пора петь гимн, – кивнул Рощин Дорсету.
Майкла торопливо опередил Хаим:
– Я готов, господа! Но лучше сделать это на улице! Вы просто обязаны, сэр Влад, выйти со мной к прессе и сказать о том, что именно наш аукционный дом станет и в будущем заниматься продажей ваших великолепных картин.
– А много там корреспондентов? – прищурился художник.
– Думаю, сотни полторы! Может, уже больше…
Влад повернулся к Майклу:
– Что посоветуешь?
И вновь вместо графа вставил своё заветное словечко фон Рамштайн:
– Да и ещё, мы согласны на два процента сбора…
В голове у живописца раздался мелодичный смех Светлы.
Вполголоса ругая автора назойливых звонков, ещё сонный Влад распахнул дверь апартаментов. Перед ним стоял гладко выбритый и причёсанный Дорсет в строгом классическом костюме:
– Доброе утро! Поехали покупать тебе ещё один смокинг. Мантию возьму у отца, уже договорился.
– Какую мантию?! – Рощин машинально провёл пятернёй по всклокоченным волосам.
– Рыцаря Большого Креста! Свою-то ты оставил в Мэлдоне.
– Ну да… И что?
Майкл уверенно прошёл к бару-холодильнику и вытянул оттуда пузырёк с джином и банку тоника:
– Где тут бокалы? Сейчас приведу тебя в чувство… Пей залпом! Прекрасно! Теперь слушай… Час назад мне позвонил какой-то придворный, имени я не запомнил, потому что находился в аналогичном с тобой состоянии. А может, и хуже… Оказывается, я тоже приглашён на церемонию во дворец, как и Наташа с Глорией. Вчера связаться с нами не сумели по понятным причинам… Помнишь путешествие по пабам? Только первые пять заведений? Когда Хаим потерялся? Тогда всё замечательно! Как только он от нас отлепился, мы сразу поехали в отель. Это уже в здешнем ресторане ты набрался до умиления…
– Хорошо, что мы поселились в соседних номерах! – к Владу постепенно возвращались и сознание, и голос.
– Хорошо, что наши девушки практически непьющие! – Дорсет прямо из банки допил остатки тоника и развалился в кресле. – Они нас сюда и притащили. Глория шепнула Наташе, что рядом с ней на этаже – свободные апартаменты… Погоди! Я не сказал главного. Придворный попросил физически и морально подготовить будущего маркиза… Словно я сам не догадался бы!
– Ты спутал, – хрипловато хмыкнул Рощин. – Будущего графа.
– Во-во! И я ему так заявил, – Майкл даже по коленке себя хлопнул. – Но этот вельможа меня поправил. Уже поздно вечером королева подписала другой указ – на маркиза Челмера. То есть – на тебя. Это освободившийся титул прежнего владельца поместья. И, если помнишь мой урок, он выше графа… Кроме этого, тебе пожалован Орден Заслуг. Ты будешь членом этого Ордена, после одного гениального кардиохирурга…
– А сколько всего членов?
– Пока что – двадцать один, – не раздумывая ни секунды, ответил знаток Дорсет. – И сегодня в полдень ты станешь двадцать вторым.
– Говоришь, кардиохирург. Странно…
– Там в принципе, компания приличная. Принц Филипп, принц Чарльз, несколько математиков, историки, неплохой драматург и… Да уж, не скроешь! отвратительный художник. Видел бы ты «шедевры» этого альбиноса!
– Кто такой? – заинтересовался «русский Леонардо».
– Фамилия что ли? Премерзкая – Хокни… Когда я уезжал в Петербург учиться, и когда вернулся с дипломом академии – он неизменно гремел на всю Британию. Мне ещё тогда пришел в голову подходящий для него каламбур на русском: кокни Хокни!
– Неужели, настолько отвратительный?
Скорчив гримасу, граф кивнул:
– Именно – настолько. Но ты наплюй! Живее собирайся, уже девять часов. И Наташу разбуди…
Последняя фраза, брошенная вдогонку убегающему в спальню Владу, долетела по прямому назначению. Граф услышал обещающее недолгие сборы: «Птичка, поваляйся ещё. Мне надо одному». После чего дверь в опочивальню плотно закрылась и отрезала ответ «птички».