Снег скрипел у нас под ногами. Он издает разные звуки при разной температуре, и то, как он трещал сейчас, означало, что сегодня очень холодно. Хороший день для охоты, потому что олени станут жаться друг к другу, чтобы согреться, не будут пастись и разбредаться. И в то же время плохой, потому что при ходьбе мы производили много шума, а это мешало нам подобраться к оленям поближе.
Раздалось карканье вороны. Отец назвал ее индейским именем – аандег – и указал на далекое дерево. У меня острое зрение, но черное оперение вороны терялось среди ветвей, и если бы аандег не выдала себя, то я вряд ли смогла бы ее разглядеть. Мое сердце преисполнилось обожанием. Папа все знал о анишинааби, первых людях, и о болоте: как найти пригодное место для того, чтобы вырезать во льду лунку, в какое время дня рыба будет клевать, как узнать толщину льда и не провалиться. Он мог быть знахарем или даже шаманом.
Когда мы поднялись на холм, я увидела бобровую хатку, возле которой отец расставил ловушки. Он присел за ней, чтобы его голос не разносился далеко, и тихо сказал:
– Будем стрелять отсюда. Используй хатку как укрытие.
Я медленно подняла голову. Я видела кедровую рощу, покрывающую холм, но среди деревьев не было ни одного оленя. Разочарование обожгло мне глаза. Я приподнялась, но отец дернул меня вниз. Он прижал палец к губам, а затем указал им куда-то. Я прищурилась и всмотрелась повнимательнее. И вот наконец я увидела клубы белого пара – дыхание оленей. Покрытые снегом, олени лежали под заснеженными ветвями кедров на белой от снега земле. Их было трудно разглядеть, но у меня получилось. Отец передал мне винтовку, и когда я посмотрела в прицел, я увидела оленя совершенно отчетливо. Я осмотрела все стадо. Один лежал чуть в стороне и был крупнее остальных. Вожак.
Я стащила рукавички и бросила их в снег, а затем сняла предохранитель и положила палец на курок. Я чувствовала, что отец наблюдает за мной. Даже слышала его указания в голове: «Локти ниже. Вторую руку дальше по стволу. Так ты будешь лучше контролировать винтовку. Смотри внимательно. Всегда следи за подстреленным оленем и никогда не признавай, что совсем промазала».
Я задержала дыхание и спустила курок. Оружие ударило меня в плечо. Больно, но не больнее тычков отца. Стадо всполошилось, однако я следила за вожаком. Олень может прыгать и мчаться на полной скорости с пробитым легким и даже сердцем. Если у него прострелено брюхо, он будет поджимать хвост на бегу. Мой олень не делал ни того ни другого. Это был чистый выстрел.
– Пойдем.
Отец поднялся и отступил в сторону, уступая мне лидерство. Чтобы добраться до туши, мне пришлось прокладывать тропу в снегу, который был выше моих колен. Глаза оленя были открыты. Кровь стекала по его шее. Язык вывалился изо рта. У моего вожака не было рогов, но в это время года я и не ожидала их увидеть. Брюхо у него было огромное, вот что важно.
А затем он внезапно шевельнулся. Не сильно. По его животу пробежала дрожь или рябь, вроде той, которая пробегает по одеялу родителей, когда они переворачиваются под ним. Сначала я подумала, что олень еще жив. А затем вспомнила: когда анаконда живьем заглатывает добычу, та еще долго шевелится у нее внутри. Но олени не хищники. Загадка.
– Держи ноги, – велел отец и перевернул оленя на спину.
Я переместилась назад и сжала обе ноги оленя, чтобы удержать его на месте. Отец аккуратно вспорол ножом белое пушистое брюхо и обнажил внутренности. Как только дыра расширилась, показалось крошечное копытце, а затем еще одно. Тогда-то я и поняла, что олень, которого я подстрелила, вовсе не был вожаком. Отец вынул олененка из чрева и положил на снег. Он, наверное, должен был вот-вот появиться на свет, потому что, как только отец достал его, тут же принялся бить ножками, как будто хотел встать.
Отец вжал олененка в снег и вытянул его шею. Я вынула нож, памятуя о том, что нужно держаться подальше, иначе в меня брызнет кровь. Пока отец потрошил олениху, я делала то же самое с олененком и следовала его инструкциям: