Моя задача заключалась в том, чтобы выпрямлять гвозди, которые он вытаскивал из досок. Мне нравилось, как они пищали, прежде чем выскочить наружу, прямо как звери, пойманные в ловушку. Я клала изогнутый гвоздь на плоский камень так, как показывал отец, и – бам-бам-бам! – била по нему молотком, пока он не становился настолько ровным, насколько возможно. Особенно мне нравились четырехгранные гвозди. Отец сказал, что они изготовлены вручную, а это значит, что наша хижина очень старая. Я задумалась о том, как изготовили остальные гвозди.
Еще я задумалась о людях, которые построили нашу хижину. Что бы они сказали, если бы увидели, как мы отломали от нее веранду? Почему они построили ее на этом холме, а не там, где любят собираться олени? Почему соорудили два крыльца, а не одно? Думаю, ответы на некоторые из этих вопросов я знаю. Наверное, они сделали два крыльца, чтобы, сидя на одном, наблюдать за восходом солнца, а на другом – за закатом. И построили они ее здесь, а не на оленьем холме, чтобы олени чувствовали себя там в безопасности, а владельцы хижины могли подобраться к ним, убить одного и приготовить себе ужин.
В последнее время я задумывалась о многих вещах. Например, откуда у моего отца взялась синяя монтировка, которой он вытаскивал гвозди? Он принес ее с собой или она уже была в хижине? Почему у меня нет братьев и сестер? Как мы будем рубить дрова, когда закончится горючее для бензопилы отца? Почему у нас в доме нет такой плиты, как на картинках в «Нэшнл географик»? Мама рассказывала, что, когда она была маленькой, в доме ее родителей стояла большая белая плита с четырьмя горелками и духовкой для выпечки, так почему у нас такой нет? Чаще всего я держала все эти размышления при себе. Отец не любил, когда я задавала слишком много вопросов.
Он велел мне не постукивать по гвоздям, а бить как следует, чтобы дело двигалось быстрее. Не то чтобы мы спешили, но он хотел построить мадудисван к этой зиме, а не ждать следующей. Он улыбнулся, сказав это, поэтому я знала, что он шутит. А еще я знала, что он и в самом деле хочет, чтобы я работала быстрее, поэтому принялась усерднее бить молотком. Мне стало любопытно, смогу ли я выпрямить гвоздь одним сильным ударом, и я принялась рыться в кучке в поисках не самого кривого гвоздя.
Позже я часто думала о том, как меня угораздило так промахнуться. Возможно, я отвлеклась, посмотрела в сторону, когда белка уронила шишку. Или услышала зов краснокрылого дрозда. Или моргнула, когда ветер бросил мне в глаза опилки. Как бы то ни было, я ударила молотком себе по большому пальцу. Я заорала так, что и отец, и мама тут же бросились ко мне. За несколько секунд мой палец раздулся и стал фиолетовым. Отец повертел его так и эдак и сказал, что он не сломан. Мама сбегала в хижину, вернулась с лоскутом ткани и обмотала ею мой палец. Не знаю зачем.
Весь остаток вечера я провела на большом камне во дворе, листая одной рукой «Нэшнл географик». Когда солнце, похожее на большой апельсин, оказалось на поросшей травой вершине холма, мама вернулась в дом, чтобы подать на стол тушеного кролика, аромат которого я вдыхала вот уже несколько часов. Когда она крикнула, что ужин готов, отец отложил инструменты и на болоте снова воцарилась тишина.
Возле кухонного стола стояло всего три стула. Я задумалась о тех, кто построил хижину: это тоже была семья из трех человек, как мы? За едой все молчали, потому что папе не нравилось, когда кто-то болтал с набитым ртом.
Доев, он отодвинул стул, обошел стол и встал у меня за спиной.
– Покажи палец.
Я положила ладонь на стол и растопырила пальцы. Он снял повязку.
– Больно?
Я кивнула. На самом деле палец уже не болел, если не трогать, но мне нравилось отцовское внимание.
– Он не сломан, но мог сломаться. Ты ведь понимаешь это, Хелена?
Я кивнула еще раз.
– Нужно быть осторожнее. На болоте, знаешь ли, не место ошибкам.
Я кивнула в третий раз и постаралась придать своему лицу такое же серьезное выражение, как у него.
Отец часто советовал мне быть осторожнее. Если я причиню себе вред, мне придется смириться с последствиями, потому что мы не станем покидать болото, что бы ни случилось.
– Прости, – тихонько произнесла я, потому что теперь действительно чувствовала себя виноватой. Я терпеть не могла, когда отец расстраивался из-за меня.