Теперь мы были этой семьей.
И тогда меня захлестнула жалость к этой одиннадцатилетней девочке.
Чаще всего, вспоминая о том, как я росла, я смотрела на вещи довольно объективно. Да, я была дочерью жертвы и ее похитителя. Двенадцать лет я жила, не имея возможности поговорить хоть с кем-нибудь, кроме своих родителей. С этой точки зрения все выглядит довольно мрачно. Но мне нужно было смириться с выпавшими мне картами и называть вещи своими именами, если я хотела двигаться дальше, как часто говорил мой психолог, назначенный судом. Как будто эта аналогия могла что-то значить для двенадцатилетней девочки, которая в жизни не видела карт.
Но в тот момент, когда я стояла у перил, вглядываясь поверх водопада в призрак своего прошлого, мое сердце разрывалось от жалости к бедной маленькой дикарке, которой я была когда-то. Такой невежественной во всем, что касалось внешнего мира, за исключением информации, почерпнутой в драгоценных журналах «Нэшнл географик». Ребенку, который не знал, что мячик отскакивает от земли или что люди при встрече протягивают друг другу руки для того, чтобы их пожать. Который понятия не имел, что человеческие голоса могут звучать по-разному, потому что никогда никого не слышал, кроме матери и отца. Который знать ничего не знал о современной культуре, популярной музыке или технологиях. И который спрятался при первой возможности выйти на контакт с внешним миром, потому что так приказал отец.
Еще мне было жаль отца. Я знаю, что была очень беспокойным ребенком. Уверена, он думал, что если покажет мне то, что считал величайшим сокровищем на болоте, то сможет убедить меня остаться там. Но после того, как я увидела семью, больше всего на свете мне захотелось уйти оттуда. Я отвернулась от перил, никак не объяснив свои слезы, просто сказала, что плохо себя чувствую и нам нужно срочно вернуться домой. Естественно, девочки расстроились. Стивен усадил Мэри на плечи и без всяких вопросов начал подниматься по лестнице. Я медленно шла за ним вместе с Айрис и видела, что она мне не верит.
17
Обнаженный мертвец на полу – это не мой муж. Мысль о том, что это Стивен, была лишь мимолетной искрой, вроде тех, которые вспыхивают у вас в голове в первые несколько секунд после того, как случается нечто неожиданное или шокирующее, и так же быстро рассеиваются.
Оттого, что этот человек обнажен, мне не по себе. Нетрудно догадаться, что он не готовил завтрак нагишом, когда с ним столкнулся отец. Так же нетрудно понять, почему на мертвеце нет одежды: отец заставил его раздеться перед тем, как выстрелил. Этот человек знал, что скоро умрет, но отец еще и унизил его в последние минуты перед смертью. Ну конечно, у отца всегда были садистские наклонности. Сомневаюсь, что тринадцать лет в тюрьме строгого режима смягчили его нрав.
Но даже больше, чем способ убийства этого старика, меня беспокоит то, что отцу вовсе незачем было его убивать. Он мог привязать его к стулу, заткнуть ему рот кляпом, если не хотел слушать его протесты, приготовить себе что-нибудь поесть, переодеться, вздремнуть, поиграть в карты, послушать музыку, в конце концов, просто побродить по хижине, пока поисковые партии прочесывают кусты на болоте, а затем снова двинуться в путь, когда стемнеет. Рано или поздно старика нашли бы, скорее всего, через пару дней, сразу после того, как поисковая группа поняла бы, что их обвели вокруг пальца и намеренно увели на север. А если бы старик оказался находчивым, то придумал бы, как освободиться. Но вместо этого отец заставил его раздеться, встать на колени и умолять не убивать его. А потом выстрелил ему в затылок.
Я достаю телефон. Сети нет. Все равно пытаюсь набрать «девять один один». Иногда звонок или сообщение все же проходят. Но на этот раз нет. Зато у меня на экране появляются уведомления о сообщениях. Четыре эсэмэс от Стивена:
«Где ты?»
«Ты в порядке?»
«Перезвони».
«Возвращайся домой. Пож. Нам надо поговорить».
Я перечитываю первое сообщение, а затем смотрю вниз, на тело. Где я? Стивен точно не хотел бы этого знать.
Прохожу через кухню и поднимаю трубку городского телефона. Гудков нет. То ли хозяин дома не платил за него, то ли мой отец перерезал провод, это уже не важно. Я выхожу на улицу и иду к дороге с телефоном в руке, надеясь поймать сигнал. Даже не пытаюсь искать следы или любые другие признаки того, что здесь был мой отец. В какую бы игру он ни играл, с меня хватит. Я буду ехать вперед, пока не попаду в зону мобильной связи, а затем отправлюсь прямо в полицейский участок и сообщу об убийстве лично, если понадобится. А после этого сразу вернусь домой, к мужу. В полиции не обрадуются, узнав, что я отправилась на поиски отца, да и Стивену это не понравится, но это меньшая из моих проблем. Стивен, наверное, думает, что мы легко сможем двигаться дальше, если оба скажем «Прости, я люблю тебя», но я лучше знаю, что к чему. На задворках его сознания всегда будет жить мысль о том, что отец его жены – очень плохой человек. Стивен может притворяться, что ничего не изменилось. Он может даже себя одурачить и внушить себе, что это правда. Но в реальности он никогда не забудет, что половина моих генов принадлежит моему отцу. Наверное, он сейчас сидит за компьютером и читает все, что есть в интернете о Болотном Царе и его дочери.