Если СМИ налетят на меня снова, то в этот раз все будет намного хуже из-за девочек. Мы со Стивеном, конечно, попытаемся уберечь их от внимания, но с таким же успехом можно попытаться удержать водопад. Мэри, возможно, справится со славой. Но вот Айрис вряд ли. Как бы там ни было, когда-нибудь Айрис и Мэри узнают все обо мне, о моих родителях и о том, как омерзительно их дедушка поступил с бабушкой. Все есть в интернете, включая ту дурацкую обложку журнала «Пипл». Им нужно только воспользоваться браузером.
Я лишь надеюсь, что, когда это время придет, мои девочки поймут: я пыталась быть лучшей матерью, чем моя. Понимаю, как ей было тяжело, когда мы ушли с болота. Она вернулась в мир, который все это время продолжал жить без нее. Дети, с которыми она ходила в школу, выросли, вступили в брак и обзавелись собственными детьми или вообще переехали куда-то. Трудно сказать, как сложилась бы ее судьба без той славы, которую принесло ей похищение. Наверное, закончив старшую школу, она вышла бы замуж, родила одного за другим двух или трех детей, жила бы в трейлере на заднем дворе у своих родителей или в чьей-нибудь брошенной хижине, мыла бы посуду, убирала в доме, готовила ужин и гладила белье, в то время как ее муж развозил бы пиццу или пилил лес. Если подумать, такая жизнь не особенно отличалась бы от ее жизни на болоте. Если это звучит слишком грубо, вспомните о том, что маме было всего двадцать восемь, когда она покинула болото. Она могла бы закончить учебу, вылепить из себя что-то. Я понимаю, что отец похитил ее в очень уязвимом возрасте. Знаю, как ужасно сказывается на детях жизнь в неволе. Плен тормозит их в тот самый момент, когда они должны повзрослеть эмоционально и интеллектуально. Я часто задумывалась о том, для кого на самом деле мама смастерила ту куклу на мой пятый день рождения, – для меня или для себя.
Но я тоже страдала. У меня не было друзей. Меня выгнали из школы. Дедушка и бабушка ненавидели меня или по крайней мере делали вид, что ненавидят, но я-то уж точно ненавидела их за то, как они обращались со мной. Я ненавидела маму за то, что она целыми днями сидела в своей спальне, и ненавидела отца за то, что он сделал с ней, что бы это ни было, из-за чего она стала бояться выходить из своей комнаты. Я думала о нем каждый день. Я скучала по нему. Любила его. Больше всего на свете я хотела, чтобы все снова стало так, как было до нашего ухода с болота. Не так, как в те безумные дни перед нашим побегом, а как в те дни, когда я была маленькой и по-настоящему счастливой – первый и последний раз в жизни.
Я поняла, что она никогда не станет матерью, в которой я так нуждалась, в тот день, когда обнаружила в ее постели мужчину. Я не знала, как долго они встречались. Возможно, это была их первая совместная ночь, а возможно, и сотая. Возможно, они любили друг друга. Возможно, она была готова наконец забыть прошлое. Даже если так, думаю, именно я положила этому конец.
Я оделась и поднялась наверх, потому что мне было нужно в ванную. В маминой комнате стояли две парные кровати, но после нескольких недель, которые мы вместе провели в ее детской, я была сыта близостью по горло и переехала на диван в подвале.
Дверь в ванную была заперта. Я решила, что мама там, и пошла в ее комнату, чтобы взять что-нибудь почитать в ожидании. Когда я была маленькой, мама очень много времени проводила в туалете за домом, поэтому я предполагала, что ждать придется долго. Тогда я считала, что причина в ее плохом самочувствии, но теперь понимаю, что туалет за домом был единственным местом на холме, где она могла побыть одна.
Я увидела мужчину, лежащего в маминой постели, и замерла в дверях. Одеяла были отброшены, он лежал голый, его голова покоилась на локте. Я поняла, чем они занимались. Любой четырнадцатилетний подросток понял бы. Когда ты живешь с матерью и отцом в тесной хижине и регулярно проводишь с ними время в бане без одежды, да еще и читаешь журналы «Нэшнл географик» с изображениями голых дикарей, если ты не полная идиотка, ты рано или поздно сообразишь, что означает скрип их кровати.