Когда мужчина увидел меня вместо матери, он тут же перестал улыбаться. Он быстро сел и прикрылся одеялом. Я прижала палец к губам, достала нож и опустилась на кровать напротив него, указав ножом на его хозяйство. Мужчина вскочил и поднял руки над головой так быстро, что я чуть не расхохоталась. Я махнула ножом на кучу одежды, лежащей на полу. Он покопался в ней, выудил рубашку, трусы, носки и брюки, подобрал ботинки и на цыпочках выскочил за дверь, не сказав ни слова. Все дело заняло меньше минуты. Когда мама увидела, что он ушел, она разрыдалась. Насколько я знаю, он никогда больше не возвращался.
После этого я стала строить планы побега. Когда я ушла с болота, я часто убегала в лес на всю ночь, если чувствовала себя так, как в тот раз, но теперь все было по-другому. Я все просчитала. Набила брезентовый мешок тем, что мне понадобится, чтобы оставаться в хижине все лето или даже дольше, затем пробралась к реке Такваменон и украла каноэ. Я думала, что буду понемногу рыбачить, охотиться, может быть, искать отца, да и просто наслаждаться тем, что можно побыть собой для разнообразия. Но помощник шерифа прибыл ко мне на следующий же день на патрульном катере. Я должна была догадаться, что пропавшее каноэ и пропавшая дикарка приведут прямо к нашей хижине.
Это был первый из моих многочисленных побегов. И в каком-то смысле можно сказать, что с тех пор я так и не остановилась.
Вспышка молнии, раскат грома – и морось превращается в дождь. Я засовываю телефон в карман и бегу по дороге к грузовику. Рэмбо ведет себя как-то уж очень тихо. Обычно он лает, когда хочет наружу, даже если я велела ему молча лежать на заднем сиденье. Рэмбо выдрессирован настолько хорошо, насколько это возможно для плоттхаунда, но у каждой собаки есть свой предел.
Я схожу с дороги и укрываюсь под самой большой сосной из всех, какие тут можно найти, хотя это мало о чем говорит. Ствол, возможно, около десяти дюймов в диаметре – то, что нужно. Я стою абсолютно неподвижно. Охотник в камуфляже, встав спиной к дереву, чтобы размыть свои очертания, может оставаться невидимым сколько угодно – только если будет вести себя тихо. На мне нет камуфляжа, но, когда дело доходит до слияния с лесом, тут у меня практики больше, чем у кого бы то ни было. Кроме того, у меня превосходный слух, гораздо лучше, чем у всех, с кем я охотилась, за исключением разве что моего отца, и это здорово удивляло меня, пока я не поняла, что это тоже результат жизни в глуши. Без радио, телевидения, шума машин и тысячи других разновидностей шума, который обрушивается на людей каждый день, я научилась различать мельчайшие звуки. То, как мышь копошится в еловых иголках. То, как лист срывается с дерева в лесу. Почти неуловимый взмах крыльев белой совы.
Я жду. Рэмбо в грузовике не скулит, не царапает дверцы когтями. Я издаю один долгий свист, а затем три коротких. Первый – низкий, остальные три чуть повыше. Свист, на который я приучила отвечать свою собаку, не похож на трель синицы, но если отец где-то поблизости, тот факт, что он не слышал синиц тринадцать лет, может сыграть мне на руку.
Тишина. Я достаю «магнум» из заднего кармана джинсов и ползком пробираюсь сквозь кустарник. Грузовик как будто просел. Я подкрадываюсь ближе. Обе передние шины разрезаны.
Я поднимаюсь, сжимаю кулаки и заглядываю в окно. На сиденье никого нет. Рэмбо исчез.
Громкий вздох вырывается у меня из груди. Поводок Рэмбо перерезан – наверняка тем же ножом, который он украл из дома в лесу и которым испортил шины. Я ругаю себя за то, что не предусмотрела этого. Я должна была догадаться, что отец не привел бы меня к этой хижине только для того, чтобы снова увидеть. Это было испытание. Он хочет напоследок сыграть в нашу старую игру с поиском следов, чтобы раз и навсегда доказать: он лучший охотник и следопыт, чем я.
Я научил тебя всему, что ты знаешь. Теперь проверим, как хорошо ты усвоила урок.
Он похитил Рэмбо, а значит, у меня нет другого выхода, кроме как идти за ним. Опять. Он уже делал такое раньше. Когда мне было около девяти или десяти лет и я уже стала прекрасным следопытом, отец придумал, как усложнить игру, и поднял ставки. Если я находила его до истечения заданного времени – обычно, хотя и не всегда, до захода солнца, – я должна была «застрелить» его. Если бы я не справилась, отец забрал бы то, что мне дорого: коллекцию шипов рогоза, запасную рубашку, третий лук со стрелами, которые я смастерила из ивовых побегов и с которыми действительно можно было охотиться. Последние три раза – и не случайно последние, потому что все три раза я выиграла, – ставкой служили мои рукавицы из кожи олененка, мой нож и моя собака.