До тысяча восьмисотого года штат был покрыт зарослями красных и белых сосен, а потом короли лесопилок объявили все нетронутые леса своей собственностью и принялись сплавлять бревна по озеру Мичиган, чтобы построить Чикаго. В наше время вырубали в основном молодняк: березы, осины, дубы, сосны. Как только закончились и они, стало ясно: почва слишком истощена, чтобы на ней выросло что-то еще, кроме мха и черники.
Мы с отцом рубили на дрова только самые крупные деревья и только те, которые были нам нужны. И тем самым мы лишь помогали лесу, освобождая место для молодой поросли.
«Когда умрет последнее дерево, высохнет последняя река и будет поймана последняя рыба, тогда белый человек поймет, что деньги есть нельзя» – одна из самых любимых поговорок отца. Другая звучит так: «Мы не наследуем землю у предков, мы берем ее в долг у наших детей». Я всегда считала, что он и придумал эти выражения. Теперь я знаю, что это знаменитые пословицы коренных американцев. Они хорошо понимали концепцию лесоводства – задолго до того, как появилось само это слово.
Я бегу. У меня нет уверенности в том, что более длинный и в то же время потенциально более короткий маршрут позволит мне опередить отца. Но я знаю, что такая возможность есть. Бежать не так легко, как я надеялась. Лесовозная дорога – одно название: она разбитая, неровная и кое-где такая крутая, что кажется, будто я бегу по краю оврага. Всюду глубокий песок, камни и торчащие корни деревьев, а еще колдобины – огромные, величиной с утиный пруд. Дыхание сбивается, легкие горят. Волосы и куртка промокли от дождя, ботинки и ноги до колен тоже мокрые, потому что я бегу по лужам. Винтовка, закинутая на плечо, бьет меня по спине с каждым толчком подошвы о землю. Мышцы на ногах вопят от боли и требуют, чтобы я остановилась. Мне необходимо выровнять дыхание, постоять на месте хоть немного, сходить в туалет. Единственное, что поддерживает меня и заставляет бежать дальше, – мысль о том, что может случиться со Стивеном, если я остановлюсь.
И именно в этот момент я слышу справа собачий лай. Резкий характерный лай, который узнает любой владелец плоттхаунда. Я упираюсь ладонями в колени, пытаясь отдышаться. И улыбаюсь.
20
Хижина
С великой скорбью смотрела жена викинга на дикую, скверную девчонку. И ночью, когда прекрасный лик дочери исчез, но появилась ее прекрасная душа, жена викинга выплеснула горячие, полные боли и горя слова, накопившиеся в ее сердце. Уродливая, похожая на монстра жаба, сидящая перед ней, глядела на нее печальными карими глазами и слушала ее так, словно все понимала, как человек.
– Придет время и для твоих испытаний, – сказала жена викинга. – И мне тоже будет тяжело! Лучше бы мы бросили тебя на широкой дороге, чтобы тебя укачали холодные зимние ветры! – Сказав это, жена викинга ушла в гневе и горе, проливая горькие слезы.
После нескольких дней и ночей, проведенных в колодце, я осознала три истины: отец меня не любит. Он делает что хочет, не задумываясь о моей безопасности или о моих чувствах. И наконец, мама не так безразлична ко мне, как я думала. Для меня это стало большим открытием. Достаточно большим, потому что я долго и тщательно обдумывала эти откровения. Прошло три дня, а мы с Кусто и Калипсо все еще пытались во всем разобраться.
Тем временем я прочитала в «Нэшнл географик» статью о провале шотландской экспедиции на Южный полюс, состоявшейся в тысяча восемьсот двенадцатом году, и узнала хорошие новости о возможной смерти от гипотермии: если вы не потеряли ни одного пальца на руках и ногах после того, как снова согрелись, значит, все в порядке. Согреваться было невесело – я испытывала больше боли, чем от случайного удара молотком, отдачи винтовки или нанесения большой татуировки. Я искренне надеялась, что мне больше никогда не придется проходить через что-то подобное. С другой стороны, теперь выяснилось, что я куда крепче, чем думала, а это что-то да значит.
Я не понимала, почему отец вытащил меня из колодца. Знал, что я больше не выдержу? Хотел убить меня, но не рассчитал время? Кусто и Калипсо склонялись к последнему варианту. И, возможно, они были правы.