Отец держит мою собаку на туго натянутом поводке, несколько раз обмотанном вокруг его левой руки. В правой он несет «глок». Мне кажется, что оружие другого охранника спрятано у него под курткой и за поясом джинсов. Рэмбо трусит рядом с ним по воде. Уже не в первый раз я восхищаюсь тем, как легко моя собака передвигается на трех ногах. Ветеринар, который лечил его после того случая с медведем, сказал мне, что многие охотники усыпили бы собаку с такой тяжелой раной. Я восприняла это как намек на то, что, если я не смогу позволить себе операцию, он меня поймет. Многие люди, живущие на Верхнем полуострове, с трудом заботятся о своих семьях, не говоря уже об оплате дорогостоящей операции для животного, и не важно, как сильно хочется его спасти. Ветеринар, похоже, обрадовался, когда понял, что я скорее перестану охотиться на медведей, чем брошу свою собаку.
Я продолжаю следить за отцом через прицел, пока он приближается ко мне, ни о чем не подозревая. В детстве я часто фантазировала о том, как убью его, – не потому что хотела этого, а потому что он внушил мне эту идею, когда изменил правила нашей охотничьей игры. Я наблюдала за ним долгое время после того, как находила, думая о том, каково это будет – выстрелить в него, а не в дерево. Что я почувствую, убив своего отца. Что скажет мать, когда узнает, что теперь я глава нашей семьи.
Я вижу, как он подходит ближе, и снова думаю о том, что могу убить его, но на этот раз по-настоящему. С такого расстояния и под таким углом я легко бы его уложила. Всадить ему пулю в сердце или в голову, и наша игра будет закончена, а он даже не поймет, что я выиграла. Я могу выстрелить ему в живот. Заставить его медленно и мучительно истечь кровью, расплатиться за то, что он сделал с моей матерью. Могу прострелить ему плечо или колено. Ранить его достаточно серьезно, чтобы он был не в состоянии никуда уйти, кроме как на носилках. Отправиться домой, вызвать полицию сразу же, как только удастся поймать сигнал, и сказать им, где его можно найти.
Так много вариантов.
Когда мы жили в хижине, мы с отцом часто играли в «угадайку» – он прятал за спиной обе руки, в одной из которых держал какой-нибудь маленький предмет из тех, которые казались мне привлекательными: кусок гладкого белого кварца или неразбитое яйцо зарянки. Мне нужно было назвать руку, в которой он держал сокровище. Если я угадывала правильно, то могла взять его себе. Если нет, отец выбрасывал сокровище в мусорную корзину. Я помню, как отчаянно пыталась угадать. Если отец держал сокровище в правой руке, когда мы играли в прошлый раз, значит ли это, что теперь оно окажется в левой? Или он снова возьмет его в правую руку, чтобы провести меня? И не один раз? Тогда я не понимала, что рациональное мышление и логика не могли мне помочь в данном случае. Не важно, какую руку я выбрала бы, шансы угадать правильно остались бы прежними.
Но сейчас все иначе. На этот раз нет неверного выбора. Я снимаю предохранитель. Кладу палец на курок, задерживаю дыхание и считаю до десяти.
А затем стреляю.
Я была в ужасе, когда впервые выстрелила в отца. И до сих пор удивляюсь, что он мне это позволил. Я пытаюсь представить себе, как вкладываю оружие в руки Айрис, велю ей направить пистолет на меня и нажать на курок, добавив: «И да, конечно, убедись, что ты промажешь», – но просто не в состоянии этого сделать. Сомневаюсь, что я когда-нибудь смогу представить нечто подобное и с Мэри, вне зависимости от того, насколько хорошим стрелком она окажется. Это так безрассудно, что напоминает самоубийство. И все же именно так поступил мой отец.
Это случилось в то лето, когда мне исполнилось десять. Мы не играли в нашу охотничью игру зимой, потому что, когда на земле лежит снег, идти по следу слишком просто. Поздней осенью и ранней весной, после того как опадали листья и до того, как распускались деревья, мы тоже в нее не играли – по той же причине. Отец говорил, что выследить человека в лесу по-настоящему сложно, только когда зелень густая и плотная. К тому же в это время года мошкара особенно неистовствует. Надо отдать должное его самоконтролю, ведь, пока он меня ждал, он часами сидел на болоте, окруженный гнусом, который пожирал его живьем, и боролся с острым желанием прихлопнуть насекомое или хотя бы вздрогнуть.