Отец объяснил новые правила игры за завтраком. После того как я найду его, у меня будет два варианта. Я могу выстрелить в дерево, за которым он спрячется, например в ствол над его головой, или же в землю у его ног.
Если я не найду его или, и того хуже, побоюсь выстрелить, мне придется отдать ему что-нибудь ценное. Например, номер «Нэшнл географик» со статьей про викингов, который я прятала у себя под кроватью. Не знаю, как отец узнал об этом.
Он отвез меня на каноэ на тот холм, где я еще ни разу не бывала. Завязал мне глаза, чтобы было труднее понять, как далеко мы ушли, сколько времени прошло, и чтобы я не знала, в каком направлении мы двигались до того, как прибыли на место. Я очень нервничала. Мне не хотелось стрелять в отца. И в то же время хотелось сохранить свои номера «Нэшнл географик». Я размышляла о том, какие у меня есть варианты. Выстрелить в землю будет куда проще и безопаснее, чем выстрелить в дерево, потому что в первом случае пуля окажется в песке и вряд ли срикошетит и ранит меня или отца. К тому же, если я выстрелю в землю и случайно задену отца, ранение в ногу или ступню не так опасно, как в грудь или в голову.
Вот только выстрел в землю – это трусливый выстрел, а я не трус.
– Оставайся здесь, – велел отец, как только каноэ уткнулось в берег. – Досчитай до тысячи, а затем снимай повязку.
Каноэ качнулось, когда он выбрался из него. Я услышала плеск воды, по которой он шел к берегу, шелест растений, скорее всего, аррорута и камышей, а затем – ничего. До меня доносился лишь шепот ветра в соснах, о наличии которых на этом холме уже сообщило мое обоняние, и бумажный шорох листьев осины, трущихся друг о друга. Вода была тихой, солнце пекло мне голову. Справа свет казался ярче, чем слева, а значит, каноэ смотрело на север. Я не знала, чем это мне поможет, но все равно пригодится. На коленях я ощущала тяжесть «ремингтона». И уже начинала потеть под своей повязкой.
Внезапно я поняла, что так увлеклась изучением окружающей среды, что забыла вести счет. Я решила начать с пятисот, чтобы компенсировать потерянное время. Вопрос был в том, чего ждет отец: что я досчитаю ровно до тысячи, как он велел, или что я сниму повязку и пойду искать его раньше? Трудно было понять. Чаще всего я делала именно то, чего хотел от меня отец, потому что, если я его не слушалась, за этим всегда следовало какое-нибудь наказание. Но в этот раз все было по-другому. Весь смысл выслеживания заключался в том, чтобы перехитрить отца. Изворотливость и обман были частью этой игры.
Я сняла повязку и завязала ее на лбу, чтобы пот не попадал мне в глаза, и вылезла из каноэ. Идти по следу отца оказалось легко. Я четко видела, где он пробрался через заросли осоки – не аррорута и не камышей, как я предполагала, – и где вышел на берег. Кое-какие следы на ковре из сосновых иголок на полянке, которую он пересек до того, как исчез в зарослях папоротника, тоже бросались в глаза. Я подумала, что мне так легко удается читать его следы, потому что я уже добилась неплохих успехов в выслеживании. Теперь я понимаю: в тот день он оставил такой легкий след, потому что хотел, чтобы я выиграла.
Я почти потеряла след на вершине хребта, когда он вдруг оборвался у гладкой лысой скалы. Но вот я увидела крошечную щепотку песка там, где его не должно быть. Я пошла по следу в другую сторону, и он привел меня на край небольшого обрыва. Оглядев смятые ветки папоротника и шатающиеся камни, я поняла, где спустился отец. Я посмотрела в прицел «ремингтона» и обнаружила его – он сидел на корточках с противоположной стороны поваленного дерева в сотне футов от меня. Дерево было большим, но не слишком: я видела его плечи.
Я усмехнулась. Боги искренне улыбались мне в тот день. И не только потому, что я нашла отца, но и потому, что условия для стрельбы оказались идеальными. Я стояла выше. Ветра не было. Солнце находилось у меня за спиной, а значит, даже если отец выберется из-за дерева, обернется и посмотрит наверх, он увидит лишь мой силуэт на фоне солнца, в то время как я буду видеть его совершенно отчетливо, когда соберусь стрелять, и навряд ли промахнусь.
Я спряталась за большой красной сосной и прижала к себе «ремингтон», обдумывая следующий шаг. «Ремингтон» был едва ли не с меня размером. Я легла на живот, выставила винтовку перед собой, оставаясь в выгодной позиции, и решила стрелять из-за куста. Вскинув «ремингтон», я посмотрела в прицел. Отец не двигался.
Я положила палец на курок. Мышцы живота напряглись. Я представила себе, как раздастся выстрел и как голова удивленного отца тут же покажется из укрытия. Как он выйдет из-за дерева и поднимется по холму, чтобы потрепать меня по голове за то, что я все-таки выстрелила. Или, возможно, в ужасе посмотрит на свое плечо, по которому растечется красное пятно, и взлетит вверх, точно раненый носорог. У меня дрожали руки. Я не понимала, почему должна стрелять в него. Почему отец изменил правила игры. Почему он превратил забаву в нечто опасное и пугающее. Мне бы хотелось, чтобы все оставалось как прежде.