– Ты планировал все это с самого начала, – говорю я в свете внезапного озарения. – Ты напал на охранников на Отрезке Сени, зная, что я пойду искать тебя, если ты сбежишь неподалеку от моего дома. Ты взял меня в заложники и хочешь, чтобы я отвезла тебя в Канаду и оставила там.
Конечно, четыре пробитые шины в моем грузовике – это проблема, но, я уверена, отец уже придумал, как с этим быть.
Он улыбается. Это та же улыбка, которая появлялась на его лице, когда он учил меня читать следы. И не в тот момент, когда я читала их правильно. А когда ошибалась.
– Почти. Мы с тобой не расстанемся на границе, Банджии-Агаваатейяа. Ты пойдешь со мной. И у нас будет семья. Ты. Я. И твои девочки.
Время замедляется, когда до меня доходит смысл его слов. Он должен понимать, что я никогда по доброй воле не пойду за ним со своими девочками, несмотря на то что мое состояние не позволяет сложить слова в предложения и сказать ему об этом. Да я скорее умру, причем с радостью. Не могу поверить, что еще недавно я хотела его увидеть. И что я когда-то любила этого человека. Человека, который убивает так же легко, как дышит. И думает, что если он хочет чего-то, то непременно должен это получить. Мою мать. Нашу хижину. Моих девочек.
– Да, твоих девочек, – говорит он так, словно читает мои мысли. – Конечно, ты же не думала, что мы уйдем без них?
Мы? Но нет никаких «мы». Есть только он, и все. И всегда был только он. Я вспоминаю о том, как мы с мамой всегда поступали в соответствии с его желаниями, не отдавая себе отчета в том, что мы ели только то, что он велел нам есть, носили то, что он приказывал носить, просыпались и засыпали в установленное им время. Я никогда не подвергну Мэри и Айрис такому диктату. И что насчет Стивена? Какая роль, по мнению отца, достанется ему? Стивен пойдет на край света, чтобы отыскать своих дочерей. Любой нормальный отец так сделает. Все это не может хорошо закончиться.
К тому же отец откуда-то знает, что у меня есть две дочери. Он провел в тюрьме тринадцать лет, и мы ни разу не общались. Я не из тех родителей, которые делают из жизни своих детей онлайн-хронику, но даже если бы и делала, у заключенных нет доступа к интернету. Я веду себя тихо и не делаю ничего, чтобы привлечь внимание общественности, и причины этого понятны любому, кто знает мою историю. Я зарабатываю на жизнь, продавая домашнее варенье и желе, черт побери! И все же отец каким-то образом пронюхал, что у меня есть семья.
Или нет?
– С чего ты взял, что у меня есть дети?
Отец засовывает руку в карман куртки, снятой с покойника, и достает потрепанный журнал «Трэверс». Я узнаю обложку, и мое сердце падает. Он бросает журнал к моим ногам. Тот открывается на фотографии, где запечатлены я, Стивен и девочки. Мы стоим на фоне искореженного молниями клена позади нашей подъездной дорожки. Дерево легко узнать, особенно если оно растет рядом с дорогой в том дворе, где ты вырос. В статье не упоминаются имена девочек, но в этом нет необходимости. Фотография сообщила моему отцу все, что ему нужно было знать.
Стивен очень гордился, когда вышла эта статья. Он дал интервью пару лет назад, после того как случился экономический спад, цены на бензин выросли, туристов стало меньше и варенье продавалось плохо. Меньше всего я хотела увидеть свое имя и фотографию в журнале, но я не могла придумать, как объяснить это Стивену, не сказав правду. Стивен же заявил, что внимание прессы позитивно повлияет на продажи в интернете, и оказался прав – после выхода статьи я стала получать заказы от мичиганцев, переселившихся в такие отдаленные места, как Флорида или Калифорния.