Я помогла маме дойти до кухни. Она так ослабела! Я не представляла, как нам удастся взгромоздить ее на снегоход. Впрочем, ей я об этом не сказала.
– Прости, Хелена, – выдохнула она. Лицо у нее было белым. – Мне нужно передохнуть. Хотя бы минутку.
Я хотела сказать ей, что она сможет отдохнуть, когда сядет на снегоход, и что отец, вероятно, уже идет домой, и каждая минута промедления может стать решающей, но я не хотела ее пугать и выдвинула стул.
– Будь здесь. Я сейчас вернусь.
Как будто она могла куда-то уйти без нашей помощи.
Мы с Кусто и Калипсо остановились на крыльце и осмотрели двор. Никаких признаков отца.
– Ты ведь все понимаешь? – спросил Кусто, когда мы сошли со ступенек и двинулись через двор к дровяному сараю. – Ты знаешь, что тебе нужно сделать? Жрец пожертвовал собой, чтобы спасти Хельгу.
– Ты должна спастись и спасти свою мать, – кивнула Калипсо. – Охотник сказал бы тебе об этом, если бы мог.
Мы остановились в дверях. В дровяном сарае воняло, как из пасти вендиго. Пахло мочой и дерьмом, смертью и разложением. Сломанная рука Охотника раздулась и почернела. Его рубашка была порвана, а грудь так испачкана кровью и гноем, что я уже не могла прочитать слова, которые вырезал отец. Его голова свесилась набок, а дыхание было поверхностным и рваным.
Я вошла внутрь. Мне хотелось поблагодарить Охотника за то, что он сделал для мамы и для меня. За то, что он привез сюда снегоход, на котором мы теперь могли покинуть болото, за то, что дал мне возможность вернуть мать в семью, за то, что рассказал правду о моих собственных родителях.
Я позвала его. Но не по имени, которое дал ему отец; я произнесла его настоящее имя.
Он не ответил.
Я оглянулась на дверной проход. Кусто и Калипсо кивнули. По щекам Калипсо текли слезы.
Я снова подумала о том, что отец сделает с Охотником, когда вернется и обнаружит, что мы с мамой пропали, и вытащила нож из чехла.
Я помнила, что близко наклоняться нельзя.
25
Дождь прекратился, и я пытаюсь понять, можно ли этим воспользоваться. Я понимаю, как жалко это звучит. Наверное, потому что именно так я себя и чувствую. Отец убил четырех человек за двадцать четыре часа. И если я не соображу, как его остановить, мой муж станет пятым.
Мы менее чем в миле от моего дома. Впереди только бобровый пруд. За ним лежат болотистые земли и травяной лужок, соприкасающийся с границами нашего участка, а затем – плетеный забор из проволоки, охраняющий мою семью от хищников.
Я иду впереди. Отец шагает сзади, держа меня под прицелом моего же «магнума». Пистолеты, которые он взял у мертвых охранников, торчат у него из-за пояса. Я иду так медленно, как только могу. Но все равно недостаточно медленно. Я уже сто раз обдумала все варианты, но это не заняло много времени, потому что вариантов было мало. Не получится свернуть не в ту сторону и увести отца от моего дома, потому что он точно знает, где я живу. Не получится одолеть его в рукопашную и отобрать один из трех пистолетов, потому что я в наручниках и ранена.
Есть только один вариант, который более-менее осуществим. Эта тропа лежит на краю высокого обрыва. Внизу бежит ручей, впадающий в бобровый пруд. Как только мы доберемся до более-менее чистого места, я прыгну с обрыва. Это должно быть место с крутым склоном, откуда я просто упаду вниз, и когда отец увидит меня, неподвижно лежащую в ручье, он решит, что я расшиблась и не в состоянии подняться, а может, даже мертва, и пойдет дальше без меня.
Нырять вниз головой с обрыва с простреленным плечом будет больно. Очень больно. Но, если я хочу обмануть отца, падение должно выглядеть реалистично. Внушительно и драматично. С реальной дозой риска и угрозой смерти. Отец ничего не заподозрит, потому что не сумеет себе представить, как можно пожертвовать собой ради семьи.
Может показаться нелогичным то, что я собираюсь притворяться мертвой на дне обрыва, пока отец приближается к моему дому, но, по-моему, это единственный способ оторваться от него.
Оленья тропа, по которой мы движемся, огибает болотистые земли за моим домом. Как только отец пропадет из поля зрения, я перейду ручей, заберусь обратно на склон, пересеку болото с нижней стороны бобрового пруда, сделаю круг, вернусь на оленью тропу и устрою засаду, а когда появится отец, поступлю так, как должно. Я не хочу причинять ему боль, но он сам виноват. Он изменил правила игры, когда ранил меня. Теперь правил нет.
Если же он не пойдет дальше один, а решит вместо этого спуститься за мной на дно обрыва, вытащить меня из ручья и заставить идти дальше, я буду к этому готова. Тогда я просто схвачу его за шею и задушу наручниками. Повалю в ручей и утоплю, если по-другому его не остановить.