Тело Изабель больно сжимает мою руку, стискивает пальцы. Я кричу:
— Не делай так! Мне больно!
Она задыхается, как умирающая корова.
— Я не могу ничего поделать, Энни. Вытаскивай его.
Я изо всех сил упираюсь ногами в стенку кровати.
— Я держу его. Думаю, это нога или рука.
— Можешь найти вторую?
Я качаю головой.
— Все равно, тяни его, — говорит мама.
Я в ужасе трясу головой.
— Мы сможем достать его. Тяни осторожно.
Я начинаю тянуть. Изабель кричит. Я кусаю губы: это отвратительная, страшная работа; Изабель внушает мне ужас, она похожа на толстую кобылу, стоит на четвереньках, как шлюха, и заставляет меня делать это. Я молюсь про себя, морщусь и отворачиваю голову в сторону, как будто не хочу ничего видеть; я изо всех сил отталкиваюсь от кровати, от нее, моей сестры, этого монстра, касаясь ее без жалости, но не выпуская из пальцев маленькую ручку или ножку, несмотря на все мое отвращение.
— Ты можешь засунуть в нее вторую руку?
Я смотрю на мать, как на сумасшедшую. Это невозможно.
— Смотри, если ты просунешь туда вторую руку, ты сможешь достать ребенка.
Я забыла, что там ребенок, я так потрясена ужасной вонью и ощущением чего-то маленького и скользкого в моей руке. Осторожно и медленно я пытаюсь просунуть вторую руку. Она на что-то натыкается, кончиками пальцев я ощупываю то, что может быть рукой или плечом.
— Рука? — говорю я.
Я стискиваю зубы, чтобы не зарыдать.
— Брось ее, ищи дальше, найди вторую ногу. — мать стискивает руки, отчаянно пытаясь помочь, похлопывает Изабель по спине, как больную собаку.
— Я нашла вторую ногу, — говорю я.
— Когда я скажу, тяни за обе ноги одновременно, — командует она. Она обходит кровать и берет Изабель за голову. Мама говорит ей: — Когда ты почувствуешь боль, ты должна потужиться, — говорит она. — Тужься изо всех сил.
— Я не могу, — рыдает Изабель. — Я не могу, мама. Не могу.
— Ты должна. Скажи, когда будет больно.
Мы все замираем, затем Изабель громко стонет и выкрикивает:
— Сейчас, сейчас.
— Тяни! — говорит мама. Фрейлины тянут Иззи за руки, словно мы рвем ее на части. Маргарет сует в рот Изабель деревянную ложку, и та с криком прикусывает ее. — Тяни ребенка, — кричит мне мать. — Сейчас. Сильно. Тяни.
Я тяну, как приказано, и с ужасом чувствую какой-то щелчок под ладонью.
— Нет! Не получается!
— Тяни его! Тяни, как можешь!
Я тяну, что-то поддается вместе со сгустком крови и вонючей жидкости, и две маленькие ноги высовываются из Изабель, а она воет от боли и падает.
— Еще раз, — говорит мать. Ее голос звучит странно торжественно, но я почти ничего не понимаю от ужаса. — Все почти кончилось, Изабелла. Скажи, когда опять придет боль.
Изабель стонет и поднимается.
— Тяни, Энн! — командует мать, я держу маленькие скользкие ножки и дергаю снова; сначала кажется, что ребенок не двигается, но затем выходит одно плечо, потом другое; Изабель переходит на визг, и выскакивает голова. Перед тем, как плоть смыкается, я ясно вижу внутренности Изабель, ее утроба похожа на багряную парчу, пронизанную синими узорами вен. Вслед за маленьким тельцем тянется толстый шнур, я бросаю ребенка на постель, отворачиваюсь и падаю на пол рядом с кроватью.
Мы ждем в тишине.
Изабель тихо стонет. Я вижу, что она кровоточит, но никто не пытается перевязать ее раны. Моя мать берет ребенка и заворачивает его в белый холст. Одна из женщин смотрит, улыбаясь сквозь заливающие ее лицо слезы. Мы все ждем тонкого крика, мы ждем улыбки моей матери.
Но усталое лицо матери бледнеет.
— Это мальчик, — резко говорит она единственное, что мы все хотим услышать.
Но в ее голосе нет радости, ее губы горестно сжаты.
— Мальчик? — с надеждой повторяю я.
— Да, мальчик. Мертвый мальчик. Он умер.
Глава 11
Река Сена, Франция, май 1470
Матросы сняли паруса и разложили их для починки; они отмыли королевскую каюту, полы которой были залиты кровью Иззи и моей рвотой. Все они говорят, что мы чудом не утонули во время шторма; они вспоминают свой ужас, когда у входа в гавань Кале поднялась цепь. Только вес тела моего отца на штурвале позволила рулевому вовремя развернуть корабль. Они говорят, что ни за что не хотят снова пережить подобное плавание, разве только у штурвала встанет отец. Он спас их, так думают все. Но никогда, никогда больше они не примут на борт женщин. Моряки качают головами. Никаких женщин, особенно тех, кого преследует ведьмин ветер. Они радуются своему второму рождению. Конечно, говорят они, корабль был проклят из-за роженицы и мертвого ребенка на борту. Все они верят, что колдовской ветер вызвала из ада своим свистом королева. По палубе я прохожу в мертвой тишине. Они думают, что ведьмин ветер преследует нас до сих пор, и во всем винят нас.