Его губы касаются моих волос, я чувствую его тепло.
— Девушки могут быть очень глупыми, — говорю я, стараясь казаться взрослой.
— Совсем не глупо желать мужчину, готового служить тебе, — замечает он. — Если я смогу найти даму, которая примет мою службу и подарит мне свою благосклонность, я торжественно поклянусь жить для ее безопасности и счастья.
Он слегка откидывается назад, чтобы видеть мое лицо. Я не могу оторвать взгляда от его темных глаз. Я чувствую, как краснеют мои щеки, но не в силах отвернуться.
— И тогда я поговорю с моим братом о тебе, — говорит он. — Тебя не смогут выдать замуж против твоей воли, твою мать не смогут насильно держать в монастыре.
— А король послушает тебя?
— Конечно. Без сомнения. Я встал на его сторону, как только смог держать меч в руках. Я его верный брат. Он любит меня, а я люблю его. Мы братья по крови и оружию.
В дверь стучат, и Ричард одним плавным движением оказывается за ней так, что когда слуги открывают дверь и входят с полудюжиной блюд и небольшим кувшином эля, они не могут видеть его. Они накрывают стол, расставляя тарелки и наливая эль, а затем ждут, чтобы служить мне.
— Вы можете идти, — говорю я. — Закройте за собой дверь.
Они кланяются и выходят, и Ричард появляется из тени и придвигает к столу еще один стул.
— Можно?
Это самый восхитительный ужин в моей жизни. Мы пьем из одного кубка, он ест из моей тарелки. Я забываю, как ужинала в одиночестве, ела без удовольствия, только, чтобы утолить голод. Он берет с блюда кусок тушеной говядины и предлагает его мне, а сам вытирает куском хлеба соус. Он хвалит оленину и настаивает, чтобы я тоже попробовала, он разделяет со мной пирожное. Между нами нет никакой неловкости, словно мы снова стали детьми; веселье играет в нас, словно пузырьки воздуха в чистом ручье.
— Мне пора идти, — говорит он. — Скоро в зале начнется ужин, и меня будут искать.
— Они подумают, что я стала обжорой, — я смотрю на пустые блюда на столе.
Он встает, я поднимаюсь тоже, вдруг чувствуя неловкость. Мне хочется спросить, когда и где мы увидимся снова, но чувствую, что не могу заговорить об этом.
— Увидимся завтра, — легко говорит он. — Ты пойдешь на утреннюю мессу?
— Да.
— Задержись, когда Изабель уйдет, и я подойду к тебе.
Я хлопаю в ладоши:
— Очень хорошо.
Его рука лежит на дверной ручке, он собирается идти. Я кладу руку на его рукав, я просто не могу не коснуться его. Он с улыбкой поворачивается и осторожно наклоняется, чтобы поцеловать руку, которая покоится на его рукаве. Вот и все, вот и все. Одно прикосновение — не поцелуй в губы, не ласка, но от этого легкого касания мои пальцы горят, как в огне. А потом он исчезает за порогом.
В своем темно-синем вдовьем платье я прохожу за Изабель в часовню, бросая осторожный взгляд в сторону главного нефа, где король с братьями слушают мессу. Королевская скамья пуста, там никого нет. Я чувствую болезненный укол разочарования и думаю, что ему не удастся увидеться со мной. Он обещал быть здесь утром, но не пришел. Я становлюсь на колени позади Изабель и пытаюсь сосредоточиться на молитве, но латинские слова кажутся бессмысленной скороговоркой звуков, сквозь которые слышится: «Увидимся завтра. Ты пойдешь на утреннюю мессу?».
Когда служба заканчивается, и Изабель поднимается, я не встаю вместе с ней, я опускаю голову, словно полностью погружена в молитву. Она нетерпеливо вздыхает, а затем оставляет меня в покое. Ее дамы выходят из часовни, я слышу, как за ними закрывается дверь. Священник, стоя спиной ко мне, убирает с алтаря святые дары, а я, сложив руки и закрыв глаза, начинаю молиться так истово, что не слышу, как Ричард подходит и встает на колени рядом со мной. Я чувствую его прежде, чем успеваю открыть глаза — легкий аромат мыла и чистый запах кожи новых сапог, тихий шелест одежды, когда он опускается на колени, запах раздавленного цветка лаванды под его ногой и, наконец, тепло его руки поверх моих сплетенных пальцев.
Я медленно, словно просыпаясь, открываю глаза, и он улыбается мне.
— О чем ты молишься?
Кажется, это самый подходящий момент, чтобы сказать: «О тебе».
— На самом деле ни о чем.
— Тогда я скажу тебе, что ты должна молиться о своей свободе и свободе своей матери. Должен ли я просить Эдуарда за вас обеих?
— Не мог бы ты попросить об освобождении мамы?
— Я мог бы это сделать? Ты действительно этого хочешь?
— Конечно. Как ты думаешь, она могла бы вернуться в замок Уорик? Ее пустят туда? Или она сможет вернутся в какой-то из других наших домов? Как ты думаешь, она захочет остаться в Болье, даже если ее освободят?