- Как король сможет заставить замолчать своего брата? - Настойчиво спрашиваю я. - Половина Лондона говорит то же самое. Как Эдуард заставит замолчать их всех?
Ричард кладет мою руку на свой локоть и улыбается людям, толпящимся на галерее над конным двором. Он ведет меня внутрь.
- Эдуард сможет заставить Джорджа замолчать. Я думаю, что он наконец начал действовать. Он собирается предупредить его в последний раз, а потом обвинит в государственной измене.
Измена карается смертным приговором. Король Эдуард собирается убить своего родного брата? Пораженная, я останавливаюсь, чувствуя, как кружится моя голова. Ричард берет меня под руку. Несколько мгновений мы стоим, как дети, прижавшись друг к другу в этом новом страшном мире. Мы не замечаем слуг и проходящих мимо придворных. Ричард смотрит мне в глаза, и я понимаю, что мы опять должны отстаивать свое право на собственную судьбу в этом враждебном к нам мире.
- Королева сказала Эдуарду, что не будет чувствовать себя в безопасности, пока Джордж на свободе. Она потребовала его ареста для защиты ее собственной жизни. Эдуарду придется удовлетворить ее. Она поставила жизнь своего ребенка против жизни его брата.
- Это тирания! - Я словно выдыхаю это слово, и на этот раз Ричард не защищает своего брата.
Его молодое лицо темнеет от тревоги.
- Бог знает, к чему мы придем. Бог знает, на что толкает нас королева. Мы сыновья Йорка, Эдуард видел в небе три наших солнца. Как нас может разделить одна женщина?
Мы идем через большой зал Вестминстерского дворца, и Ричард поднимает руку, отвечая на приветствия и улыбки придворных, собравшихся в зале и на галерее, чтобы наблюдать торжественный выход королевской семьи.
- Ты ешь ее пищу? - Тихо спрашивает он.
Я качаю головой.
- Я давно не ем за столом королевы, - шепотом отвечаю я. - Я не доверяю ей с тех пор, как Джордж предупредил меня.
- Я тоже не верю ей, - говорит он со вздохом. - Больше не верю.
*
Замок Миддлхэм, Йоркшир, лето 1477
Мы уехали из Лондона, не дождавшись решения судьбы Джорджа. Я бы даже сказала, что мы бежали из Лондона. Мы с Ричардом уехали на Север из города, оскверненного слухами и подозрениями, чтобы вернуться домой к чистому воздуху и людям, высказывающим свою точку зрения не ради выгоды, к высокому северному небу над зелеными холмами, где мы будем в безопасности вдали от двора, от семьи Вудвиллов и сторонников Риверсов, подальше от смертельных тайн английской королевы.
Наш сын Эдуард встречает нас с радостью, у него для нас множество новостей, и он рассказывает о них с забавной гордостью четырехлетнего малыша. Он научился скакать на маленьком пони; это надежная и спокойная лошадка, которая знает свое дело и идет равномерной рысью, позволяя Эдуарду держать копье под нужным углом и точно поражать цель. Его наставник смеется и хвалит его, а мальчик смотрит на меня, чтобы увидеть мою радость. Мой сынок хорошо продвинулся в учебе и уже начинает читать по-латыни и по-гречески.
- Это очень сложно! - Испуганно говорю я его наставнику.
- Чем раньше начать, тем легче будет учиться, - уверяет он меня. - Он уже знает молитвы и выучил мессу на латинском. Это послужит основой для его будущих знаний.
Наставник освобождает Эдуарда от учебы на несколько дней, так что мы можем вместе с ним поехать в город и выбрать маленького сокола по имени Мерлин; теперь мой сынок может выезжать с нами на охоту с собственной птицей. Верхом на пони, с красивым соколом на руке, он выглядит настоящим маленьким вельможей; он проводит в седле весь день, заявляя, что совсем не устал, хотя дважды засыпает при возвращении домой, и Ричард, сидящий на высоком охотничьем коне, берет сынишку на руки, а я веду его пони в поводу.
По вечерам он ужинает с нами в большом зале, сидя между мной и Ричардом, глядя вниз на наших стражников, солдат и слуг. Местные жители приходят в Миддлхэм посмотреть, как мы ужинаем, и унести остатки еды, и я слышу, как они называют своего маленького лорда: наш Эдуард. После ужина, когда Ричард уходит в свой кабинет и садится почитать у огня, я иду с Эдуардом в его детскую башню, чтобы проследить, как его разденут и уложат в постель. Наконец, когда он умыт и благоухает мылом, я целую его гладкий белый лоб, почти такой же белый, как его подушка, и понимаю, что значит любить кого-то больше жизни.
Перед сном он читает короткую молитву на латыни, которой его научила сестра, с трудом понимая ее смысл. Но он очень серьезно просит Бога благословить его отца и мать, а когда его темные ресницы опускаются на румяные щеки, я встаю на колени у его постели и молюсь, чтобы он вырос здоровым и сильным, чтобы мы смогли уберечь его от всех опасностей. Потому что во всем Йоркшире - нет, во всем мире - нет более драгоценного мальчика.