- Это просто две жадные пьяные старухи. Бог знает, где Ричард откопал их.
- Они лучшие в Англии, - отвечаю я. - Помоги, Боже, тем, кто рожает с худшими.
Она смеется, я вторю ей, но мой смех пронзает живот острой болью, и я издаю громкий крик. Обе женщины сразу преображаются, они деловито встают у меня в ногах, вкладывают веревочную петлю мне в руки и приказывают горничной принести кувшин горячей воды. Потом долгое время я настолько поглощена болью, что не помню ничего, кроме бликов огня на стенке кувшина, жары в комнате и прохладной руки Изабель, обтирающей мое лицо. Я борюсь с болью в моем теле, и от этой боли у меня перехватывает дыхание. Я думаю о моей матери, которая должна быть здесь, но находится так далеко, о своем отце, который воевал всю жизнь и познал последний ужас поражения и смерти. Как ни странно, я думаю о Миднайте, подбрасывающем свою большую голову, когда меч входит ему в сердце. При мысли о моем отце, поклявшемся не отступить с поля при Барнете, чтобы я могла стать королевой Англии, я сильно тужусь, и потом слышу плач и быстрые слова:
- Осторожно, теперь осторожно. - Я вижу лицо Изабель, залитое слезами и слышу, как она говорит мне: - Энни! Энни! У тебя мальчик.
Теперь я осознаю, что совершила ту единственную вещь, о которой мечтал мой отец, которую желал Ричард: я подарила внука отцу и наследника моему мужу, Бог благословил меня мальчиком.
Но он не очень сильный. Акушерки бодро заявляют, что многие хрупкие дети вырастают в смелых мужчин, а кормилица уверяет, что от ее молока он в считаные дни станет толстым и красивым, но все шесть недель моего заключения после его рождения до самого моего воцерковления, мое сердце трепещет, когда я слышу, как он тоненьким голосом плачет в ночи, когда я смотрю на его ладошки, напоминающие бледные листья.
*
После моего воцерковления и крещения ребенка Изабель возвращается к Джорджу в Лондон. Мы называем сына Эдуардом в честь короля, и Ричард говорит, что у нашего мальчика большое будущее. Крещение проходит тихо и скромно, король с королевой не могут приехать, и хотя никто ничего не говорит, не похоже, чтобы ребенок выглядел здоровым и крепким, вряд ли он заслуживает роскошного крестильного наряда и трехдневного праздника в замке с ужином для всех вассалов.
- Он будет сильным, - успокаивающе шепчет мне Изабель, выходя на конный двор. Она не хочет уезжать, но ее живот растет. - Мне кажется, сегодня утром он выглядел значительно лучше.
Это не правда, но ни одна из нас не хочет этого признать.
- И по крайней мере теперь ты знаешь, что можешь родить живого ребенка, - продолжает она.
Мысль о маленьком мальчике, который ни разу не вскрикнув, умер посреди моря, преследует нас до сих пор.
-Ты тоже можешь родить живого ребенка, - уверенно говорю я. - Уж этого-то точно. И я приеду к тебе. На этот раз все будет хорошо. У Эдуарда появится маленький кузен, и с Божьего позволения они оба будут здоровы.
Она смотрит на меня, и в ее глазах горит тревожный огонек.
- У мальчиков из Дома Йорков крепкое здоровье, но я никогда не забуду, что наша мать смогла зачать только тебя и меня. Я уже родила одного ребенка и потеряла его.
- Теперь ты будешь храброй, - я приказываю ей, словно старшая сестра. - Ты соберешь всю свою смелость, и с тобой все будет хорошо, как и со мной. Я обязательно приеду к тебе.
Она кивает.
- Благослови тебя Бог, сестра. Благослови и храни тебя Бог.
- Благослови тебя Бог, Иззи.
*
После отъезда Иззи я решаю уведомить мою мать, что ее первый внук родился мальчиком, как мы все и мечтали. Я пишу ей короткую записку, чтобы сообщить, что я родила сына и что он жив и здоров; потом я жду ответа. Она отвечает мне взрывом ярости. Для нее мой ребенок, мой дорогой мальчик незаконный отпрыск; она называет его ублюдком Ричарда, потому что не дала мне разрешения на свадьбу. Замок, где он родился, принадлежит не ему, а ей, поэтому она называет его узурпатором, как и его отца с матерью. Я должна оставить ребенка мужу и присоединиться к ней в Болье. Или же я должна ехать в Лондон и ходатайствовать перед королем об ее освобождении. Или я должна потребовать ее освобождения у моего мужа. Джордж с Ричардом должны вернуть ее состояние и признать себя ворами. Если я не выполню ее приказа, я буду нести на себе холод проклятия матери, она отречется от меня и никогда больше не напишет снова.
Медленно, медленно я рву письмо на части, а затем иду в большой зал, где всегда горит огонь, кидаю бумагу на дрова и смотрю, как она превращается в пепел. Ричард подходит ко мне, смотрит в мое печальное лицо, а потом на язычки пламени в камине.