«Как же все, черт возьми, сложно!» — тоскливо подумала она, подставив лицо теплым солнечным лучам.
В какой-то старой советской песне говорилось, что если любишь двух, то это не любовь, а только кажется. С этим сложно поспорить. Затаенно восхищаться, любоваться каждой черточкой и морщинкой, ловить свет, бликующий по коже, таять от тембра голоса... Только один единственный человек может занимать и в сердце, и в голове так много места. Но есть и другие чувства: сострадание, жалость, щемящая боль. Они не меньше восхищения привязывают, заставляют постоянно думать и переживать, глубоко внутри что-то щемит и надрывается. Разве это нельзя тоже назвать любовью?
Как известно, любые лирические размышления наводят уныние и заставляют цепенеть мозг. Работа встает, все валится из рук, а в голове клубится изрядно приправленный суицидальными мыслями туман. Наверное, у каждого хоть раз такое бывало, и Лера не оказалась исключением. Пребывая в полной прострации, она рисовала геометрические фигуры и странные портреты, больше похожие на посмертные маски.
Солнце, последний раз улыбнувшись своим непутевым детям, закатилось за горизонт, пустив в мир ночную мглу и прохладу. Олег вежливо постучал в комнату и заглянул, не дождавшись ответа.
— Лер, с тобой все в порядке? — тихим, обеспокоенным голосом спросил мужчина. — Я заказал пиццу. Спустись, покушай.
Девушка оторвала взгляд от беспорядочно разрисованных листов, белеющих в темноте, и тихо ответила:
— Я спущусь. А ты почитаешь мне на ночь? «Крысиного Волка», что ты начал еще в прошлый раз.
— Почитаю, пошли есть, — не сдержав улыбки, с нежностью произнес мужчина.
У него будто бы отлегло от сердца. Лера звала его почитать ей на ночь. Значит, не боялась. Вот только он боялся, что снова не совладает с собой.
«Справлюсь», — твердо сказал себе мужчина, — «обязан справиться!».
Пицца, уютный плафон и Олег, удобно устроившийся с книгой в кресле, солнечное, пахнущее свежестью утро и поход в кино и кафе-мороженное.
Все было замечательно и даже лучше. Связка воздушных шаров, разлетевшихся по возвращении по всему дому, домино и шахматы, карты на «детские» желания и твистер, заставивший девушку сначала понервничать, а потом и посмеяться.
Олег взял короткий отпуск и теперь с радостью тратил его на Леру, периодически отвлекаясь на бумажную волокиту. Вениамин не звонил, словно забыл про своё ответственное поручение.
Лера не забывала, но и не спешила его исполнять. С каждым днем она все меньше представляла себя в роли воровки. Олег был безукоризнен. Настоящий любящий отец. Ни намека на похоть или пошлость, ни единого сального, неприятного взгляда. Только открытая, бередящая душу нежность.
Вечером, после одиннадцати, мужчина запирался в спортзале или на третьем этаже. Лера не раз слышала звук ломающейся мебели и бьющегося стекла. Рычание и глухие удары, словно кто-то колотился в стену.
Это было страшно, мешало уснуть, толкало запереть покрепче дверь и спрятаться под кровать. Но каждый день Олег с неизменной улыбкой спускался вниз, желая ей доброго утра. Только тени под глазами становились все темнее.
Отъезд
Ветерок, врывающийся на кухню из распахнутой настежь двери черного хода, приятно щекотал обнаженные плечи и игриво забирался под свободную длинную юбку, покрытую смешной клеточкой. Эта юбка и короткий белый топ были Лериной уступкой внезапно воцарившейся жаре.
Девушка жарила яичницу, мурлыча под нос одну из своих любимых песен:
«Больше не будет больно и плохо,
Сегодня не кончится никогда.
Между выдохом каждым и вдохом
С неба летит звезда.
Гаснет звон последнего слога,
И шкатулка вопросов пуста.
Больше не будет больно и плохо,
Сегодня не кончится никогда…»
К огромному сожалению, природа, щедро одарившая её художественными талантами, изрядно отдохнула и на слухе, и на голосе. Так что Олег, прикрывшись срочной работой, сбежал наверх, попросив позвать его к накрытому столу. Лере даже показалось, что мужчина сам напевал что-то вроде: «Ах, какая невезуха, абсолютно нету слуха…», но девушка искренне надеялась, что ей это просто послышалось.
Сегодняшний день приятно радовал с самого утра. Солнышко разошлось так, словно на улице стоял июль, а не начало мая. Благоухание сирени, цветущей рядом с домом, кружило голову, птичьи трели приобрели особенно восторженные нотки. В лесу свистели и щелкали на все голоса сойки, корольки и жаворонки, с остервенением стучал дятел.