Над поверхностью озера раздался едва слышный всплеск.
Успокоение. Вы это называете успокоением? Агония, горячка, бред покажутся на фоне этого верхом безмятежности.
Холод пронзил её тысячей кинжалов и игл, проник под кожу, в самое нутро, в одно мгновение обратил её в ледяную глыбу. Первой мыслью было срочно покинуть тело и перенестись куда-нибудь в более благополучное место, где нет этого сковывающего мороза, этой дикой боли. Но она твёрдым усилием воли решила задержаться здесь до конца. Ведь, по сути, до него оставалось не так уж и много. Но сколько? Секунды вдруг начали растягиваться в минуты, минуты в дни, а дни бежали ретроспективой, к счастливым (но таким напрасным) часам минувшего альфера, когда ей довелось любить, но, что ещё важнее, когда она открыла свою неповторимость, обрела власть над стихией. И ранее, когда она сливалась с нею, день за днём, окунаясь в ванной, промокая руки и умывая лицо. Когда резвилась на пруду и в купальнях — здесь, на этом самом озере, в погожие дни, когда вода насквозь прогревалась на солнце, так, что к вечеру над ней клубился миндальный пар. Потом ещё, гораздо ранее, в те дни, которых никто из живущих не помнит, по той причине, что он тогда ещё не появился на свет, но уже существовал в утробе матери, окружённый мягким розовым светом и — ею, водой. И даже до этих дней, она была уверена, что существовала — в каплях дождя, в рассыпном бисере утренней росы, в туманном конденсате. В реках, в озёрах и океанах, даже в каждой слезинке младенца и капле пота честного труженика. В глубоких колодцах и скважинах, в оазисах, окружённых золотыми песками. Она всегда была водой. Это, именно это составляло основу её естества. И лишь на какой-то краткий миг вода обрела тело, вышла из берегов, чтобы стать чем-то бо́льшим, другим. Чтобы владеть землями? Возможно, но не только, ведь это мелочно и вторично. Чтобы узнать, каково это, быть человеком, впитывать жизнь его глазами, ушами, осязать её и радоваться каждому дню? Уже ближе к истине. Но явно не для того, чтобы огорчаться превратностям судьбы. Какое ей дело до всех этих людей с их честолюбием, амбициями и интригами, когда она — стихия? Корабли могут сколько угодно бороздить океан, но им никогда не удастся его покорить.
Секунды больше не растягивались, они продолжали свой бег, а холод всё так же пронизывал её от макушки до пят. Но стихия не давала ей долгожданного успокоения; напротив, стихия бунтовала, поднималась бурлящим водоворотом, штормовой волной, ледяным столпом. Она не позволит из-за таких мелочей отойти в мир иной — она, которая может снести их всех, если нужно, с лица земли. И Паландора это знала, ведь стихией была она сама.
Киана с силой оттолкнулась от мелкого и насквозь промёрзшего дна, выпрыгнула из воды дельфином и мягко приземлилась на подёрнутые инеем подмостки. Укрылась большим полотенцем в лавандовых цветах и листьях мелиссы и тут только заметила, как стучат её зубы от холода.
Раздался шелест гравия и ледяной хруст, и она увидела, как со стороны замка к ней приближался Рэдмунд.
— Девчонки, — сказал он, поравнявшись с ней, — поторопитесь. Ведь скоро наша очередь. Киана Вилла просила передать, что так мы все к обеду не уложимся. А вы смелая! — добавил он. — Не побоялись нырнуть в полынью. Настоящая гердина.
Паландора смутилась: неужели он видел её? Как она выбиралась из озера — в чём мать родила. Она не спросила об этом и вообще не вступала в диалог, но, кажется, он и сам это понял по её глазам и прибавил:
— Не стесняйтесь. Даже если я кое-что разглядел, там нет ничего такого, чего мне не предстояло бы увидеть в грядущие дни.
И, подмигнув ей, Рэдмунд отправился прочь. Она же осталась стоять, бледная от холода и сама не своя от гнева. Это его надо было столкнуть в прорубь, а не прыгать самой! В самом деле: в этом было куда больше смысла. И как это ей раньше не приходило в голову? Стало совершено ясно одно: двоим им не было места на этой земле. И если Паландора пыталась её покинуть, Творец тому свидетель, и потерпела неудачу, значит, дело стало за ним.
Глава 30
Легко сказать — дело стало. Как часто, обуреваемые яростью, имо желают смерти другим. Даже не просто желают, а готовы и сами приложить к этому руку. Потом буря чувств утихает, мысли приходят в порядок, и самим им становится чудно́: как же так, ведь всего лишь минуту назад они готовы был растерзать этого человека — ради чего? И зачем? Что на них нашло тогда…
Бывает, конечно, и так, что даже спустя какое-то время намерение не отступает, превращается в навязчивую идею или оформляется в план. Но здесь уже возникают свои сложности. Лишить другого человека жизни не так легко, как может показаться, даже если замысливший это обладает всеми средствами для осуществления задуманного и сокрытия улик. Ещё сложнее приходится, когда ты ограничен в средствах — и, к тому же, постоянно у всех на виду.