«Это моя дочь, — сказала киана, прижав ребёнка к сердцу. — Её зовут Тристиш».
Она вдруг услышала это ясно, как если бы не акушерка, а сам божественный Создатель передал ей младенца и в тот же самый момент шепнул его имя на ушко. Выходит, Летьенн оказалась права: имя действительно слышишь. Ещё секунду назад ты не знал его и ломал голову, а сейчас — озарение — и по-другому и быть не могло! Необычно, но в то же время вполне ожидаемо.
— Это моя дочь, — повторила она, глядя всем присутствующим в глаза.
— А где же моя? — слабым голосом отозвалась Рруть.
Тогда госпожа подошла к ней, пригладила спутанные волосы, положила руку на покрытый испариной лоб.
— Сожалею, — сказала Паландора, превосходно имитируя скорбь. — Она умерла.
Служанка откинулась на подушки и забылась. Она была опустошена.
Позднее бедная девушка придёт в себя и будет плакать, голосить, просить показать ей ребёнка. Паландора к тому времени убедит всех в своей легенде. Будет утешать подругу и мысленно рвать на себе волосы.
Опять она натворила что-то непоправимое. Казалось бы, её дар должен облегчать ей жизнь и давать неоценимые преимущества. А получалось всё наоборот: ей приходилось постоянно преодолевать трудности и скрывать свою суть. И заставлять страдать тех, кто это не заслужил.
Паландора попросила нанять для малышки кормилицу, ссылаясь на слабое здоровье и недостаток молока. Не говорить же всем, чем вызван этот недостаток! Поручать девочку Рруть она побоялась: вдруг её обман раскроют. Позднее ей пришлось в этом раскаяться.
Она хотела возвратиться в Пэрферитунус незамедлительно, но киане Фэй пришлось настоять, чтобы Паландора задержалась ещё на несколько недель: для новорождённой такое путешествие обещало быть долгим и опасным. Девушка подчинилась, но не находила в этом для себя пользы. Довлело чувство вины, усиливавшееся благодаря необходимости день ото дня лицезреть этих добрых людей, которым она продолжала лгать. И потом, столица Вик-Тони ей, безусловно, нравилась, кое-чем откровенно прельщала и восхищала до глубины души, но дом её и сердце были не здесь. Они принадлежали краю Троих Озёр. Краю, который она так часто видела во сне и который, бывало, навещала вне тела. Это оказалось проще, чем она думала: её пугала необходимость преодолеть больше тысячи миль, чтобы вернуться домой, но, как выяснилось, такие большие расстояния не являлись для Паландоры помехой. Совсем ни к чему оказалось проделывать весь этот путь шаг за шагом: достаточно было пожелать очутиться в своих замковых покоях, которые она помнила до мельчайших деталей. С каждым днём она посещала замок всё чаще, одолеваемая тоской по дому. Даже не дому как таковому, а тихой заводи, где она могла укрыться ото всех и избавиться, наконец, от тягостной обязанности искажать правду.
Тристиш тем временем была встречена с восторгом. Виктонцы, в отличие от эскатонцев, не страдали таким недугом, как излишнее суеверие, а потому с радостью показывали новорождённых родственникам и друзьям. Разве что убеждались, что все находятся в добром здравии и тщательно вымыли руки, прежде чем прикасаться к младенцу. Уже совсем скоро малышка, не зная того, стала звездой салона. Хозяйке было жаль, что той предстояло вскоре уехать, и она уже заранее с нетерпением ожидала следующей встречи.
К середине осени Паландору, наконец, посадили на тот же торговый галеон, который доставил её в Виттенгру, и пожелали ей счастливого пути и скорейшего возвращения.
Рруть поднялась за ней на борт ничего не видя перед собой и поминутно спотыкаясь. Она и так провела четыре недели в глубокой скорби, и предстоящая морская поездка была ей совсем некстати. «Но ничего, — утешала она себя, — вот вернёмся домой и, клянусь, я больше ни шагу не ступлю из замка». Ко всем её невзгодам добавилось ещё и то обстоятельство, что океан в абалторе был неспокоен, и на третий день пути разразился шторм. Не сильный, не опасный, но ровно из тех нудных и затяжных, которые имеют свойство изматывать нескончаемой и неоднородной качкой. На сей раз девушке не рекомендовали покидать каюту и уж тем более приближаться к борту. Она наполняла ведро за ведром и чувствовала себя прескверно, и как-то ночью не выдержала. Вышла на палубу, ником не замеченная, подпрыгнула на волне и вцепилась в фальшборт. Скорбь изнуряла, изнуряла болезнь, тогда она вдруг подумала, что ей, в сущности, нечего здесь делать. Всех, кого она когда-то любила, она уже потеряла. А Паландора прекрасно обойдётся и без неё. Особенно теперь, когда у неё есть маленькая дочка.