— Это не важно, — бесстрастно ответила Феруиз. — Она всё равно захочет его сменить.
Впервые за весь вечер сёстры взглянули друг другу в глаза — по-настоящему, не вскользь. Одна в недоумении от слов собеседницы, вторая — оттого, что у неё вырвались эти слова.
— Я назвала её Тристиш, — произнесла наконец Паландора и добавила, чтобы Феруиз не вздумала её прерывать: — Я услышала это имя. Получила его от Создателя. Такие вещи остаются неизменными.
— Как тебе будет угодно, — отрезала Феруиз и вышла из комнаты, считая разговор исчерпанным.
Позже, годы спустя она будет неоднократно спрашивать себя, что натолкнуло её на мысль о смене имени, ведь к столь резкому шагу у девочки не окажется никаких предпосылок. Она будет расти и радовать обеих: и мать, и тётю. А также своих будущих подданных в Пэрферитунусе и Рэди-Калусе, которые назовут её дочерью двух матерей, даже не подозревая о том, что ни одна из них не является её кровной родственницей. Никто не будет об этом знать, кроме самих «матерей» — да и то, каждая со своей стороны.
ЭПИЛОГ
— Принц едет на Ак'Либус!
Паландора оторвалась от созерцания гобелена четырёх сезонов, подаренного ей к свадьбе, и обернулась на бодрый детский стук каблучков. Негодующе поморщилась: всякий раз, когда Тристиш возвращалась от тёти, она одевалась так, как подобало бы юноше её возраста, но никак благородной девочке двенадцати лет.
— Почти двенадцати, мама, — поправила её Тристиш, — ровно без недели!
А эти рыжие вихры! Неужели так обязательно, будучи в Рэди-Калусе, походить на киану Феруиз во всём?
Девочка потупила взор. Паландора не высказала это вслух, но её удручённый взгляд был достаточно красноречив.
— Ты же знаешь… — прошептала она, — это не зависит от меня. Но, мамочка, уже к завтрашнему дню мои волосы вновь почернеют, тогда мы заплетём друг другу косы и спустимся в Озаланду, отметим благословенный первый цендегор.
— Да, хорошо, — улыбнулась киана. — Так что ты там говорила о принце?
Она прекрасно знала сама, что сын короля Дасона, принц Адейн, который восемь лет назад отправился на большую землю получать столичное образование, намеревался спешно возвратиться на остров в преддверии пятой восточной кампании, в связи с чем гердов всех областей приглашали ко двору, но энтузиазм дочери был заразителен. Поэтому она попросила девочку вновь рассказать ей последние новости. Та с восторгом поведала о том, как ей не терпится ещё раз побывать в Эрнерборе, к тому же на королевском приёме. А пятнадцатилетний принц… интересно, каков он из себя? Симпатичный?
— Разумеется, — ответила Паландора. — Но ты знаешь, он уже помолвлен.
Девочка вспыхнула. Она ведь совсем не с этой целью интересовалась! И вообще, она только что с дороги. Ей нужно привести себя в порядок.
Едва она скрылась за дверью, как вошёл Эйдле. К середине шестого десятка он где-то как-то сохранил былую шустрость, но всё же не поспевал за маленькой егозой. Они вместе вернулись из Рэди-Калуса, но Эйдле, в отличие от Тристиш, только сейчас покинул наконец экипаж и поднялся в гостиную.
— Как поживает киана Рэдкл? — спросила его Паландора.
— В своём обычном репертуаре, дорогая. Вся в трудах и делах…
— …и заботах, — продолжила за него Паландора с широкой улыбкой на миловидном лице. Серьёзном, вдумчивом лице взрослой женщины, сохранившем, тем не менее, остатки прежней кукольной красоты и непосредственности. Паландоре так нравилось, когда он называл её дорогой. Куда меньше ей нравилось, что открыто выражать свои чувства они начали довольно поздно, всего каких-то два года назад, и это (увы) по большей части было связано с кончиной достопочтенной кианы Виллы. Дожив до восьмидесяти лет (хоть она и непрестанно грозилась, что следующий юбилей ей встречать не придётся) и убедившись, судя по всему, что юная гердина, вопреки её опасениям, справлялась со своими обязанностями, а её дочь так и вовсе была лучом света в замке Пэрфе; что регион процветал, что конный завод поставлял тяжеловозов, в том числе для первых островных дилижансов; что мельницы исправно и к сроку производили муку, а фабрики — текстиль; что… в общем, что всё шло по плану, она махнула наконец рукой и, не дожидаясь осени, тихо и мирно ушла восвояси. Тристиш, единственная, кто мог входить в её покои в любое время, поскольку та очень любила проводить время с бабушкой Виллой, застала её поутру блаженно улыбающейся.
«Мне кажется, бабушка счастлива, — сказала она тогда Паландоре. — От этого я грущу чуть меньше. Но всё равно очень сильно».