Часть 4
Несколько суток Мария провела в лазарете, пока не восстановила силы. За ней ухаживали, ее лечили и кормили. Ее ложе расположили в отдельной небольшой юрте, у входа в которую поставили надежную охрану. Во главе этой охраны стоял Агзам-ага.
Эти дни Мария очень тосковала по своей матушке и по родным краям, переживала за поселение, в котором родилась и выросла. Она боялась, что поселение полностью разграбили, а многих жителей убили, некоторых крестьян, как и ее, могли взять в рабство. Она понимала, что теперь ей предстоит жизнь в услужении жестокому Узбек-хану. В их поселении о нем ходили особенно страшные легенды. Теперь Мария молилась только об одном: чтобы Господь уберег от бед ее матушку и их поселение, а ей дал возможность еще раз увидеться со своей семьей. Конечно, отца давно уже не было в живых, и она верила, что он сейчас в Раю, отчего каждую ночь надеялась увидеть его во сне, поговорить с ним, но он не являлся ей. Вероятно, для этого еще не пришло время, или не было на то воли Всевышнего.
Когда Мария окрепла, ее привели в подобающий вид: помыли, переодели и должным образом уложили волосы в прическу. После этого ее похититель Агзам-ага проводил сударыню, теперь рабыню великого Узбек-хана, в покои к Повелителю. Сейчас он находился в своей юрте, отдельно стоявшей от дворца на переднем дворе. Охрана была увеличена вдвое по приказу хана на основе донесения Агзама-аги. Он сказал, что иноверка обладает особыми чарами, может околдовать. Тем не менее хан все же пожелал видеть юную особу. Подобное представление новой рабыни даже больше возбуждало в нем к ней интерес.
Марию ввели в юрту к Узбек-хану. Охрана находилась как снаружи юрты, так и внутри нее. Однако хан повелел всей охране расположиться только снаружи, а его оставить с его рабыней наедине.
Хан приблизился к рабыне. Мария стояла прямо и смотрела ему в глаза. Предварительно ее предупреждали, как ей следует вести себя перед Повелителем, но она не считала нужным слушать кого-либо – она слушала только свое сердце. Она всем своим видом показывала иноверцу, самому жестокому на всей земле, что не боится его, хотя сердце ее билось очень часто, а колени дрожали, что ноги подкашивались. Тем не менее Мария стоически противостояла грозному взгляду теперь и ее Повелителя.
Узбек-хан приблизился к ней на расстояние вытянутой руки. Он тоже не отводил от нее своего взгляда, его привлекали ее глаза и невидимая аура. Несмотря на то, что она не сделала поклона и не склонила перед ним головы, а продолжала гордо и властно смотреть ему прямо в глаза, хан улыбнулся ей и произнес:
— Эй, луноликая! Твой взгляд успокаивает мое воинственное сердце. Твоя смелость и твое безрассудство заставляют преклонится пред тобою. Однажды весь мир падет к твоим ногам.
Голос его был необычайно нежным и ласковым. От него не исходило никакой угрозы, и только мысль о том, что одно его повеление может как разжечь войну, так и прекратить ее, заставляла дрожать от страха, как дрожат листья на кронах деревьев от майского шторма и первой грозы.
Мария вдруг почувствовала, что земля вновь уходит у нее из-под ног – она падала, потому как ее сознание помутилось и словно пелена нашла на глаза.
Хан успел подхватить рабыню и удержать в своих объятиях. Она все еще была в сознании, хотя и на полпути между Адом и Раем, готовая принять свою участь. Повелитель всех пустошей и морей от самых северных границ и до южных, великий Узбек-хан, Правитель Золотой Орды, сын Торгула, десятого сына Менгу-Тимура, взял на руки свою звездной красоты рабыню, и положил в кровать, а сам просто сидел рядом и любовался ею.
— Я теперь ваша пленница?
— Рабыня.
— Это одно и тоже. Я не свободна и принадлежу вам?
— Ты принадлежишь мне по праву!
— По какому? Я вижу вас впервые. Вы меня тоже. Ваши всадники совершили набег на наше поселение, разграбили наших торговцев, посудную лавку, в которой работали мы с матушкой, разгромили. Меня похитили, увезли к вам против моей воли. И где же здесь ваше право? Где ваша справедливость? Неужели ваш бог повелел сотворить такое?
Мария говорила так уверенно и эмоционально, все также глядя Повелителю в глаза, что он не мог не проникнуться к ней уважением. Еще ни одна рабыня не позволяла себе даже взглянуть на него, не то, чтобы дерзить и сомневаться в праведности его воли. А эта рабыня – не рабыня, словно колдунья, не ведьма, но с чарами, которые неведомы никому.