— Не смей, — сказала я, и мой голос стал таким, что отец осёкся. — Не смей говорить о нём так. Ты не заслужил.
— А он заслужил тебя? — отец подался вперёд, и его глаза сузились. — Мужчина, который спит с девушкой, за которую отвечает? Которая годится ему в дочери? Которая находится в его полной власти? Думаешь, я не знаю? Думаешь, Гронер мне не докладывал?
Кровь бросилась мне в лицо, и жар разлился до корней волос.
— Мои отношения с Конрадом — не твоё дело.
— Ты моя дочь. Всё, что с тобой происходит — моё дело.
— Нет, — я покачала головой. — Уже нет. Ты потерял это право, отец, когда отправил меня в академию, как наживку. Как инструмент...
Отец откинулся к стене. Молчал, и я видела, как ходят желваки на его скулах. Потом усмехнулся, криво и зло, но усмешка не дошла до глаз.
— Ты ведь не за этим пришла, — сказал он. — Не за тем, чтобы отчитать меня и уйти с чувством собственного превосходства. Ты хочешь что-то спросить. Так спрашивай.
— Ты думал обо мне? Хоть раз за всё это время? Как о дочери...
Отец долго смотрел на меня.
— Зачем тебе это знать? — спросил он глухо.
— Просто ответь.
Он отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки, исчерченные рубцами, на стену, на узкое окно под потолком.
— Я думал о тебе каждый день. И каждый день решал, что цель стоит дороже. Вот твой ответ, Беатриса. Тебе от этого легче?
Нет. Не легче. Хуже. Намного хуже...
— Прощай, папа.
Я развернулась и пошла к двери.
— Беатриса, — позвал отец.
Я замерла, но не обернулась.
— Деревянного дракона выбрось, — сказал он. — Хватит цепляться за то, чего не было.
Я стояла спиной к нему и чувствовала, как эти слова вошли под рёбра. Последний удар. Расчётливый, как всё, что он делал.
Раттенберг открыл дверь, и я вышла в коридор, и советник последовал за мной.
— Могу ли я воспользоваться порталом, чтобы переместиться в академию? — спросила я сдавленным голосом.
Раттенберг подался вперед, словно хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул.
— Идёмте, — сказал он. — Провожу.
Портал выбросил меня во дворе академии. Был поздний вечер, но коридоры не пустовали, и на меня оборачивались, и шептались за спиной, и я шла мимо всех, не видя лиц и не слыша голосов. По лестнице и через галерею, по хорошо знакомому коридору третьего этажа, который я могла бы пройти с закрытыми глазами.
Постучала в дверь кабинета.
Конрад открыл почти сразу, как будто ждал. Увидел меня и отступил на шаг, впуская, и я переступила порог и молча уткнулась лбом ему в грудь.
ЭПИЛОГ
Я проснулась от того, что солнечный зайчик скользнул по лицу.
Лежала несколько секунд и щурилась на полоску света, что пробилась сквозь неплотно задёрнутые шторы, а затем протянула руку и нашла рядом пустую, ещё тёплую простыню.
Я накинула халат, подвязала пояс и вышла из спальни. Домик был маленьким, и из спальни в кухню вело всего несколько шагов по узкому коридору.
Конрад стоял на кухне в расстёгнутой рубашке и помешивал что-то в сковороде. На столе уже ждали кувшин с яблочным соком, нарезанный хлеб и мёд в глиняной плошке. Из открытого окна тянуло осенней свежестью и запахом опавших листьев.
Он обернулся на звук моих шагов.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — я села за стол и налила себе сок. — Давно встал?
— С час назад. Ты спала так крепко, что я не стал будить.
— Первый выходной за две недели, — я отпила из стакана и прикрыла глаза от удовольствия. — Мартенс меня не жалеет.
— А ты ожидала, что будет жалеть?
— Надеялась.
— Напрасно, — он усмехнулся и повернулся обратно к сковороде.
Я смотрела на его спину. На лопатки, перекатывающиеся под тонкой тканью рубашки. На шрам, выглядывающий из-за ворота. На то, как уверенно и спокойно работают его руки.
Два месяца. Два месяца прошло с тех пор, как дверь отцовской камеры закрылась за моей спиной. С тех пор, как я молча уткнулась Конраду в грудь и простояла так, не шевелясь, пока не перестала дрожать.
И полтора с тех пор, как Мартенс взяла меня к себе.
Она не жалела меня. Гоняла, заставляла переписывать протоколы по три раза, отправляла на допросы, где я сидела молча и наблюдала. Каждый вечер я возвращалась в этот маленький дом и падала без сил.