Он кивнул. Коротко, не поднимая глаз.
— Ты действительно нарушал дисциплину?
Лерр поджал губы.
— Если два старших адъютанта утверждают, значит, так это и есть, — отчеканил он.
Что в переводе означало: «стучать» я не намерен.
Я решила не настаивать и пожала плечами.
— Хорошо. Как тебя зовут?
— Курсант Лерр, адъютант Фальк.
— Я имел в виду имя.
— Кхм... меня зовут Тобиас, адъютант Фальк.
— Иди на занятия, Тобиас. Опоздаешь.
Он поспешно ушёл, оглянувшись перед тем, как свернуть за угол. Я постояла ещё немного, дождалась, пока уймётся сердцебиение, и пошла в преподавательское крыло.
Остаток дня прошёл без происшествий. Эшворт вернулся из аудитории, загрузил меня делами: разнести уведомления кураторам, отсортировать входящую корреспонденцию. Работа была нудной и монотонной, но я была ей рада: руки были заняты, а голова могла думать о своём.
И думала я, разумеется, об отце.
То, что я прочитала утром в газетах, не давало покоя. Хранилище не повреждено, следов взлома нет. Значит, у того, кто забрал Камень, был доступ. Отец имел его — как советник. Но имел ли только он?
Жаль, что он ничего не объяснил мне. Не успел или не захотел?.. И Эшворт тоже молчал.
О долге жизни обмолвился коротко, но здесь было трудно его винить. Он хотел как можно скорее забыть о нём и избавиться от меня. Об отце он говорил с лютой злобой. А об артефакте и обвинениях — вообще ни слова не сказал, словно его это не касалось.
Только ведь касалось. Если отца поймают, выяснится, что дочь он отправил к ректору военной академии. Эшворту тогда придётся объяснять, зачем он прятал дочь государственного преступника. Тоже разыскиваемую, между прочим. Долг жизни — весомая причина, но вряд ли достаточная для имперского суда.
Он увяз в этом не меньше моего. И значит, заинтересован в том, чтобы всё разрешилось.
Я выровняла стопку уведомлений, постучав краем о стол, и подумала: а что, если предложить ему работать вместе? Взаимной симпатии между нами не водится, но есть же голый расчёт?
Я хочу узнать правду об отце и выбраться отсюда. Он хочет избавиться от меня и от риска, который я собой представляю. Цели разные, а направление одно.
Он знал намного больше, чем я. Знал вещи, которых я не знала.
Вместе у нас был шанс разобраться быстрее, чем поодиночке. И чем быстрее мы разберёмся, тем быстрее он выплатит свой долг, а я уйду из его жизни.
Мысль казалась разумной. Даже вдохновляющей. Приятно было на миг перестать чувствовать себя беспомощной, ведь теперь у меня появились первые наброски плана.
Оставалось дождаться вечера и поговорить с ним.
Но всё пошло не так, как я надеялась.
В кабинет незадолго до ужина Эшворт почти влетел, ударив дверью о стену. По его лицу я сразу поняла, что случилось что-то, и это что-то было связано со мной.
Учитывая утреннюю стычку с адъютантами, догадаться было несложно.
— Мне только что пришлось выслушать Рихтера Гронера, — произнёс Эшворт. — Который сообщил, что мой адъютант позволил себе публично унизить двух других адъютантов в присутствии курсанта. Один из них, к слову, — адъютант Гронера.
Вот оно что. Я на миг задумалась, размышляя: Первый это или Второй?..
Забавно. Даже зашуганный курсант Лерр не стал «стучать» на адъютантов. А они вот не устыдились. Сразу же побежали жаловаться.
— Они издевались над курсантом, — сказала я.
— Я не спрашивал, что они делали, — оборвал Эшворт. — Я говорю о том, что сделала ты. Ты здесь второй день, а вчера тебя уже избили. Тебя никто не знает. Единственное, что тебя пока защищает, — моё имя. Но даже оно не остановило Освальда.
— Может, не такое грозное у тебя и имя? — вполголоса предположила я.
— Прости?.. — обманчиво тихим шёпотом переспросил Эшворт.
— Ты знаешь, что Освальд злоупотреблял своим положением адъютанта и несправедливо обходился с другими курсантами? А два этих засранца, среди которых адъютант Рихтера Гронера, он же великий жалобщик и нытик, продолжают его дело? — произнесла я, смотря в глаза Эшворту.
Намеренно не отводила взгляда, потому что мне нечего было стыдиться. Я поступила по совести.
— Академия — не женский пансион, — отрезал Эшворт. — Здесь свои правила, жёсткие правила. Над кем они издевались?
— Над курсантом Лерром.
Ректор чуть сощурился.
— Он поступил в академию по государственной стипендии. За его обучение платит казна. Он знал, куда идёт. И знал, как к нему будут относиться.
— И это делает происходящее нормальным?
— Это делает происходящее предсказуемым. Мальчишка из простой семьи в академии, где учатся сыновья дворян и военной аристократии. Что, по-твоему, его ждало? Тёплый приём?