— Здесь она тоже не условная! Ты сам только что перечислил...
— Здесь я рядом, — перебил он. — И могу действовать. За пределами академии — нет.
Я развернулась к нему.
— Рядом? На полу без сознания?
Эшворт стиснул челюсть. Я видела, как дёрнулся мускул у него на скуле, и поняла, что попала в больное. Потому что он и сам знал: этой ночью он не мог ничего. Лежал на камне, пока метка жрала его руку.
— Документы будут готовы через несколько дней, — сказал он после долгой паузы.
— А до тех пор?
— До тех пор ты остаёшься здесь. Дознаватели скоро уедут, и уровень напряжения спадёт.
— Мартенс меня подозревает, — пробормотала я.
— Она многих подозревает, — Эшворт спокойно пожал плечами. — Да, ты одна из очевидных кандидатур, но ты мой адъютант, и она не станет ничего предпринимать, пока доказательства не будут по-настоящему вескими. Но на их поиск и сбор нужно время. А когда это случится, ты будешь уже далеко.
— А ты? — спросила я раньше, чем подумала.
Эшворт даже не понял моего вопроса.
— Что? — и вскинул недоуменно брови.
— Что будет с тобой, когда твой адъютант исчезнет без следа? — пояснила я.
Эшворт медленно поднялся из кресла, тяжело опираясь на подлокотники. Выпрямился во весь рост и шагнул ко мне.
Я отступила и упёрлась поясницей в подоконник. Дальше отступать было некуда.
— А вот это уже моё дело, Беатриса, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. — Не твоё.
— Твоё дело, — повторила я и вскинула подбородок, потому что не собиралась разговаривать с его грудью, хотя грудь эта была прямо перед моими глазами, и шрам над сердцем, и повязка, и тёмная дорожка волос, уходящая вниз по животу. — Ты же потеряешь всё. Должность. Репутацию.
Эшворт чуть склонил голову.
— С каких пор тебя это заботит? — спросил он негромко.
Я осеклась.
Действительно.
С каких пор?..
— Я... — начала и запнулась, потому что ответа у меня не было. — Не знаю. С недавних пор.
Не отводя от меня взгляда, Эшворт подался вперед, и его ладонь легла на подоконник рядом с моей, совсем рядом. Я опустила взгляд на наши руки: его, крупную, с ободранными костяшками и тёмной меткой на предплечье, и мою, тонкую, с пальцами, которые побелели от того, как крепко я вцепилась в дерево.
Я подняла глаза и пожалела об этом мгновенно, потому что Эшворт смотрел на меня.
За стеной ударил колокол.
Мужчина резко, одним шагом отступил. Между нами снова оказался воздух, и я выдохнула так, словно до этого не дышала вовсе.
— Иди, — сказал он севшим голосом. — Тебе пора на построение.
Я оторвалась от подоконника, достала из кармана амулет, надела, и Бастиан Фальк вернулся на своё место.
Больше никогда не буду его снимать при Эшворте.
Глава 24
Я вышла из покоев ректора и прикрыла за собой дверь. Постояла в коридоре, пока сердце не перестало колотиться, потом одёрнула китель и зашагала в свою спальню. Там быстро привела себя в порядок и отправилась в зал для трапез.
Начинался обычный день.
Только вот ничего обычного не было ни в том, как горело лицо под иллюзией амулета, ни в том, как я до сих пор чувствовала жар чужого тела, хотя между мной и Эшвортом были уже два коридора и лестничный пролёт. И особенно — в том, как перед глазами стояли его пальцы на подоконнике рядом с моими.
Я тряхнула головой. Хватит. Есть вещи поважнее.
Например, два письма от отца, которые я сожгла, но которые выжгли себя в моей памяти куда надёжнее, чем любые чернила. «Ты всё сделала правильно». Четыре слова, которые я вспоминала постоянно и непрерывно, как навязчивый мотив, который невозможно выбросить из головы.
Что я сделала правильно? Обыскала кабинет? Поссорилась с Эшвортом? Вынудила его уехать? Ослабила защиту академии самим фактом своего присутствия?
Или, может быть, всё сразу?
В трапезном зале было непривычно тихо. Курсанты ели молча, переговариваясь разве что шёпотом. За преподавательским столом я насчитала несколько пустых мест: видимо, кто-то из преподавателей по-прежнему был занят с дознавателями или устранением последствий нападения.
Эшворта, разумеется, не было. Но всё равно украдкой скользнула взглядом по преподавательскому столу и разозлилась на себя за это.
Адъютанты вокруг меня молчали. Первый ковырял еду с отсутствующим видом, Второй и Третий переговаривались, но так тихо, что я не разбирала слов. На меня никто не посмотрел, и меня это устраивало. После бессонной ночи я была не в том состоянии, чтобы парировать чужие выпады.