Эшворт не шевельнулся. Только спина его медленно выпрямилась, и он подался вперед, и расслабленная поза куда-то исчезла, словно её сдуло ветром. Пальцы стиснули ножку бокала.
— Незаинтересованную, — повторил он очень тихо. — Вы в чём-то меня обвиняете, Хельмут?
Крейц развел ладони и рассмеялся.
— Никаких обвинений. Лишь стандартная процедура, которую вы сами множество раз одобряли на заседаниях Совета. Когда происшествие случается на подотчётной территории, руководитель этой территории не может одновременно вести расследование. Конфликт интересов.
Я стояла у стены и видела, как взгляд Эшворта стал таким, от которого хотелось отступить. Даже мне, хотя он смотрел не на меня. Тёмный, неподвижный, с янтарной каймой по краю радужки, которая, казалось, стала ярче. Драконий взгляд.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Мартенс наблюдала за ними, и вид у неё был такой, словно она изучала двух бойцов перед поединком и прикидывала, на кого поставить.
Потом Эшворт усмехнулся. Коротко, одним уголком рта. Неторопливо допил вино и взмахнул опустевшим бокалом.
— Фальк, — щёлкнул пальцами, по-прежнему не глядя на меня. — Вина.
Крейц скривился, и по его лицу было видно, что каждый щелчок пальцев Эшворта, каждый демонстративный глоток, каждая секунда, потраченная на вино вместо ответа, — всё это раздражало его до скрежета зубов.
Именно потому Эшворт и делал это.
Я подошла и наполнила бокал.
Эшворт сделал глоток и повернулся к Мартенс.
— Я ознакомился с описью пропавших свитков, — сказал он. — И, признаться, не понял, что именно привлекло внимание Совета. Половина из них — рутинная документация столетней давности. Журналы дежурств, учебные планы, хозяйственные ведомости. Мусор, который представляет интерес разве что для крыс.
— Не для всех, — мягко вставил Раттенберг из своего кресла.
Эшворт перевёл на него взгляд.
— Поясните.
Раттенберг неторопливо сложил пальцы домиком и заговорил.
— Среди пропавших единиц хранения три свитка числились под грифом ограниченного доступа. Содержание двух из них можно восстановить по копиям в столичном архиве. А вот третий, номер восемьсот девятнадцать, существовал в единственном экземпляре. И его содержание не указано даже в описи.
— Я в курсе, — отозвался Эшворт ровно. — И?
— Ректор, вы вряд ли знакомы с содержанием свитка восемьсот девятнадцать. Как, впрочем, и почти никто из ныне живущих. Помимо грифа ограниченного доступа, на него наложено древнее охранное заклинание, которое не позволяло прочесть текст без особого ключа. Свиток хранился в академии больше пятисот лет, и за это время его не вскрывал ни один ректор.
Эшворт молчал. Лицо его не изменилось, но я заметила, как чуть сузились его глаза.
— Тогда откуда вам известно, что в нём? — спросил он.
— Потому что это мой род передал свиток на хранение в академию, — ответил Раттенберг просто. — Пятьсот лет назад. И знание о его содержании передавалось внутри семьи, из поколения в поколение. Мой отец рассказал мне. Его отец — ему. И так далее.
Крейц нетерпеливо заёрзал в кресле.
— Так что же в нём, Раттенберг? Хватит ходить вокруг да около.
— Фрагмент описания запрещённой драконьей магии, — сказал Раттенберг. — Той, что была запрещена ещё до основания Империи и с тех пор не применялась ни разу. В руках невежды этот свиток бесполезен. Но в руках человека, который знает, что искать и как использовать... — он помолчал, — последствия могут быть катастрофическими.
— Какого рода последствия? — Мартенс подалась вперёд, и её перо замерло над блокнотом.
— Такого рода, что я счел необходимым просить Совет отправить меня в академию в тот же день, когда мы получили опись.
Крейц побагровел.
— Послушайте, Раттенберг...
Но осекся и недоговорил. Помешало мое присутствие? Или сумел взять себя в руки?
Я же замерла у стены и старалась не привлекать к себе лишнего внимания.
Значит, инициатором приглашения Советников оказалась не дознавательница. И даже не генерал Крейц.
А Раттенберг.
И Эшворт, кажется, тоже этого не ожидал. Я видела, как изменился его взгляд, когда Раттенберг заговорил о свитке. Ректор готовился к бою с Крейцем, готовился к давлению Мартенс, к обвинениям, к стандартным политическим играм, в которых участвовал не первый год. Но Раттенберг оказался фигурой другого масштаба, и Эшворт это почувствовал. Так же, как почувствовала я.