И в тот же момент я наконец поняла, почему его лицо казалось мне знакомым с самой первой минуты, когда я увидела его в дверях трапезного зала.
Я видела не его. Я видела его предков.
У отца в кабинете валялась потрёпанная книжица, которую я в своё время пролистала от скуки. Сборник светских хроник и сплетен о старейших родах Империи: кто с кем породнился, кто кого оскорбил на приёме, чьи бастарды объявились в неподходящий момент, кого отравили на собственной свадьбе. Скандалы, тайные браки, незаконнорождённые наследники, яды в бокалах, проклятия и наследства, украденные у родных братьев. Чтиво, от которого я тогда сморщила нос.
И к главам шли портреты представителей родов. И один род запомнился мне особенно. Не из-за сплетен — хотя сплетен о Раттенбергах хватало на целую главу: какие-то древние ритуалы, запретная магия — а из-за лиц. На каждой гравюре, из века в век, мужчины этого рода выглядели так, будто их отливали в одной форме. Узкое лицо, аккуратный подбородок, спокойные глаза. Сыновья — копии отцов. Внуки — копии дедов.
Тогда мне было десять, и истории о запретных ритуалах казались такой же нелепицей, как и сплетни о бастардах. Одна из многих безумных баек, которыми развлекали скучающих аристократок.
Теперь же, стоя у стены в кабинете Эшворта и глядя на живого Раттенберга, который только что обронил слова «запрещённая драконья магия», я подумала, что, может быть, стоило читать ту книжицу внимательнее.
Глава 26
— Надеюсь, мне не нужно напоминать, — заговорил Раттенберг вновь, обводя присутствующих спокойным взглядом, — что всё сказанное в этом кабинете подпадает под ритуал неразглашения. Магия академии защищает её секреты, и всё, что становится известным при исполнении должностных обязанностей, не покидает этих стен. Это касается каждого из нас.
Его взгляд на мгновение задержался на мне. Я выдержала его, не моргнув, хотя внутри всё сжалось.
— Мой адъютант принёс присягу академии, — сказал Эшворт. — Как и все в этом здании.
Раттенберг чуть наклонил голову, принимая ответ. Крейц поморщился, но промолчал.
— Прежде чем мы продолжим, — вновь заговорил Эшворт, и его голос прозвучал очень жестко, — я хочу отметить, что считаю сложившуюся практику в корне неправильной. Ректор академии не знает, что хранится в его собственных хранилищах. Свиток лежал здесь пятьсот лет, и ни один из моих предшественников не был осведомлён о его содержании. Если бы я знал, что под моей крышей находится фрагмент запрещённой магии, я бы усилил защиту хранилища. И, вероятно, нападение закончилось бы иначе.
Раттенберг выслушал его с неизменным спокойствием.
— Этот вопрос поднимался неоднократно, — ответил он. — И каждый раз решение было одним и тем же: чем меньше людей знают о свитке, тем он в большей безопасности. Усиленная защита одного стеллажа среди десятков обычных привлекла бы внимание. Любой курсант, любой преподаватель, который заметил бы, что один шкаф охраняется мощнее остальных, задался бы вопросом — почему. И рано или поздно нашёлся бы кто-то достаточно любопытный или достаточно жадный, чтобы попытаться выяснить.
— Соблазн, — коротко вставила Мартенс.
— Именно. Лучшая защита — неприметность. Свиток лежал среди сотен других, ничем не выделяясь. Пятьсот лет это работало.
— А теперь перестало, — отрезал Эшворт.
Раттенберг развёл руками.
— А теперь перестало, — согласился он без тени смущения. — И нам нужно понять, почему. Кто знал о свитке. Кто направил нападавших именно к нему. И куда он попал.
Мартенс, которая почти все это время молчала и делала пометки в своём блокноте, подняла голову.
— Советник Раттенберг, учитывая последние события в Империи, у меня на языке вертится только одно имя. Человека, который уже совершил кражу. Вероятно, совершил и вторую. Рихард Блэкмор.
Я не шевельнулась. Только стиснула зубы так, что заныла челюсть.
— Блэкмор похитил Камень Императора, — продолжала Мартенс, загибая пальцы. — Древнейший артефакт Империи. Спустя несколько недель на академию совершается нападение. Из хранилища пропадает засекреченный свиток с описанием запрещённой драконьей магии. Связь кажется очевидной.
— Кажется, — согласился Раттенберг. — Но пока не доказана.
Эшворт молчал. Сидел в кресле и смотрел в свой бокал, и лицо его было непроницаемым.
— Если Блэкмор действительно завладел и Камнем, и свитком, — медленно произнёс Раттенберг, — то ситуация гораздо серьёзнее, чем полагает Совет.