— Беатриса...
— Что — Беатриса?! — я шагнула к нему и схватилась за цепочку, потому что мне начало казаться, что амулет меня душит.
Я сорвала ее, и иллюзия слетела в то же мгновение.
— Надень амулет и возвращайся в свою спальню. Тебе нужно отдохнуть.
— Перестань мне указывать! — я почти выкрикнула. — У тебя нет на это права. Не сейчас. Не после того, что ты сегодня сделал.
Он замолчал.
— А что я сегодня сделал? — очень тихо спросил он.
— Ты прекрасно знаешь.
— Нет, не знаю. Скажи же мне, — Эшворт подался вперед, и я вновь я увидела искры пламени в его глазах. Совсем как накануне...
Но вот его спокойное лицо окончательно вывело меня из себя. Четверть часа назад он проник в мои мысли, а теперь стоял, такой собранный и равнодушный, и спрашивал, что он сделал, как будто и правда не понимал. Как будто это я преувеличиваю.
— Вчера, — сказала я. — Ты помнишь, что было вчера?
Эшворт промолчал.
— Помнишь?
— Помню.
— Ты остановился. Сам остановился! И велел мне идти к себе. А сегодня ты залез ко мне в голову, увидел всё, что я там прячу, и теперь стоишь и спрашиваешь, что ты сделал. Ты издеваешься, Эшворт?
— Нет.
— Тогда что?
Он не ответил.
Я подошла ещё ближе. Так близко, что между нами осталось расстояние ладони, и я почувствовала, как от него идёт жар. Не драконий — обычный, человеческий.
— Скажи, почему ты остановился вчера.
Он смотрел на меня, и я видела, как самообладание постепенно его покидает. Видела, как он старается не дышать слишком глубоко, потому что иначе я почувствую.
И я подумала: пусть.
Пусть теряет самообладание. Я не собираюсь облегчать ему это.
Я подняла руку и положила ладонь ему на грудь.
Под тонкой тканью рубашки я почувствовала жар его кожи и твёрдые мышцы, которые окаменели от моего прикосновения.
Его дыхание сбилось. Грудь под моей рукой замерла на полувздохе и снова поднялась. Он не отвёл моей руки. Не отступил. Просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах вновь вспыхнула тонкая янтарная кайма.
Под рубашкой колотилось сердце, и громкий стук никак не вязался с его лицом. Я смотрела на эту руку у него на груди и думала, что вот сейчас он отстранит меня, как отстранил вчера, и я успею отступить и сказать что-нибудь злое, чтобы не было совсем стыдно.
Он не отстранил.
— Тебе лучше уйти.
— Не уйду.
И я поцеловала его, не позволив договорить. Поднялась на носки и прижалась губами к его губам. Они оказались сухими и горячими, и я почувствовала, как он перестал дышать.
Эшворт замер.
Целую секунду. Долгую, страшную секунду, за которую я успела понять, что совершила ошибку, и приготовилась отстраниться сама, чтобы он не оттолкнул меня первым.
Не успела.
Он коротко, рвано выдохнул мне в губы, и его руки оказались на моей талии, и он притянул меня к себе так резко, что я почти оторвалась от пола. И поцелуй перестал быть моим.
Он целовал меня так, словно был зол. Словно я только что сделала с ним что-то, чего нельзя было прощать. Одна его ладонь поднялась к моему затылку, пальцы зарылись в волосы и сжались, запрокидывая мою голову, и поцелуй стал глубже, и я услышала собственный стон, тихий и хриплый, и мне было всё равно, потому что его тело было прижато к моему от груди до бёдер, и жар его кожи проникал сквозь ткань, и метка пульсировала у моего бедра, и я чувствовала каждый удар его сердца так, будто оно билось внутри меня.
Я цеплялась за его рубашку обеими руками, комкая ткань на груди, и тянула к себе, ближе, ещё ближе, хотя ближе было уже некуда. Его щетина колола мне подбородок и щёки, и это было больно, и мне было плевать на боль, потому что его губы скользнули с моих к уголку рта, и вниз, по челюсти, к шее, и горячее дыхание обожгло кожу под ухом, и я запрокинула голову и вцепилась пальцами в его волосы.
Он замер. Его губы застыли у меня на шее, и несколько секунд я слышала только наше дыхание — рваное, громкое, почти непристойное в тишине пустого кабинета.
Потом он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза — тёмные, шальные, с янтарём, который разлился по всей радужке. Губы влажные. Дыхание такое частое, что грудь ходила ходуном.